РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Я могу говорить

Сценарист Олег Маловичко своим примером доказывает: заявить, что ты стал жертвой, никогда не поздно и вовсе не стыдно.
Vostock Photo
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Почему они столько лет молчали? Почему стали говорить только сейчас, после разоблачений Вайнштейна? Почему не пошли в полицию, не объявили о случившемся, не наказали подлеца сразу? Почему продолжали видеться с ним, работать? И наконец — я ничего не утверждаю, но такая мысль напрашивается сама собой, согласитесь, — почему высказались одна за другой? Столько лет молчали, и тут на тебе — у всех прорезался голос.

Я не хочу обидеть жертв, но эти вопросы нельзя не задать.

Потому что жизнь — парадокс, а не порядок. Потому что мы люди, и мы ошибаемся. Потому что не все знают, что значит быть жертвой.

Жертва в нашем понимании должна быть идеальной. Мы отказываем ей в праве на слабость или ошибку. Если жертва — из-за стыда, страха, из-за непонимания, как жить дальше, — сразу не сделала все, что в таких случаях принято делать, — значит, сама виновата, время вышло.

Ведь жертва в большинстве случаев молчит, чем избавляет нас от ненужных конфликтов с тем, кто сильнее, а на случай, если жертва вдруг заговорит позже, ставит нас в морально выигрышную позицию, позволяя ничего не делать: если тебя изнасиловали, если к тебе приставали, что ж к ментам не пошла, что сидела, плакала, как дура? Есть про-це-ду-ра. А смолчала тогда — молчи и сейчас, всю жизнь молчи.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Знаете, почему молчит жертва? Потому что насильник выбирает слабых. Ему так легче. Он знает, они скорее сдадутся и будут молчать, а даже если и скажут, им не поверят, а его поддержат. Так что в известном смысле те, кто уверяет, что жертвы виноваты сами, правы — если, конечно, жизненной философией считать социальный дарвинизм. Ты слаб, а значит, подходишь на роль жертвы. Отращивай клыки, качайся, изучай самооборону с молодых ногтей, и тогда сможешь дать отпор насильнику, или он просто не полезет к тебе, увидев холодную уверенность в твоих глазах.

Он пойдет к тем, кто не готовился, кто представлял мир лучше, чем он есть на самом деле, кто ходил в розовых очках, — мы не будем жалеть их, лето красное пропели, время вышло.

Жертва молчит, потому что мы не хотим ее слушать. Потому что жертва в нашем понимании должна соответствовать некоему идеалу и сразу после акта насилия бежать заполнять формуляры, проходить процедуру, а наши — не те жертвы: не так сидят, не так свистят, не там работают, не так одеваются.

Жертва молчит, потому что лучше быть жертвой, чем обвиняемой. Лучше договориться с собой, переболеть, задвинуть в темный угол памяти, забыть случившееся. Да только не получается.

Но тогда почему вдруг они начинают говорить?

Потому что, когда случается насилие, ты понимаешь, что ты один. Ты грязный. Испорченный. Сломанный. И в этом твоя вина, говорит тебе общество, пусть не открыто, но ты чувствуешь этот темный океан общественного предубеждения. Они говорят, сама виновата, имея в виду — хорошо, что не я.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

И если ты молчишь, и глотаешь обиду, и забываешь травму, и улыбаешься, и живешь, словно ничего не случилось, — ты остаешься одним из них. И со временем, возможно, тебе удастся убедить себя, что ты справился, и, может, услужливая память заблокирует мрачный эпизод, но, дорогая моя, если бы все было так просто.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Подавленное воспоминание будет смотреть на тебя из зеркала; будет ждать тебя в каждой постели с незнакомцем; оно будет падать на тебя светом холодильника во втором часу ночи; оно будет вырываться криком на детей. Так уж все устроено — мы оставляем все в прошлом, а прошлое остается в нас.

Это все, конечно, интересно и местами трогательно, вставит скептик комментатор, просматривающий десять лент одновременно с этой статьей, — но никак не объясняет очевидно спланированные групповые атаки жертв на насильников, почему все одновременно, почему все — сейчас?

Потому что услышали голоса других жертв и поняли, что не одни. Потому что, когда ты понимаешь, что твоя беда случилась с кем-то еще, тот другой становится для тебя близким, он тоже жертва и тоже слаб и испуган, разве что у него нашлись силы заявить о себе.

Как объяснить, что иногда больше нельзя держать это в себе? Однажды наступает время заявить об этом вслух, и ты не можешь иначе.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Тебя все равно не поймут: до конца этого не понять тем, кто не был жертвой.

Я начинал этот текст несколько раз, и каждый раз все было не то — я бился о стену внутри себя, стену, которую заботливо выстраивал в течение тридцати пяти лет. Я понял, что не могу рассуждать о ситуации со стороны. Не вспомнить собственный опыт было бы удобным лицемерием и привычным предательством.

Мне было тринадцать, ему — срок. Я был пухлым подростком, прибегавшим на физре последним, он — бывшим боксером с тюремным сроком.

Я буду называть его он, потому что я забыл его имя. Или заставил себя забыть.

Я рос без отца, таким образом, представляя собой классическую жертву; он был кандидатом на вакантное место папы и должен был сделать из мальчика мужчину — метод, которым он пытался это осуществить, оказался как минимум спорным.

В один из вечеров, напившись, он выставил мать из дома, запер дверь, подошел ко мне и ударом кулака свалил на пол. Удар был настолько неожиданным и сильным, что мне показалось, будто на меня налетел поезд. Я попытался подняться. Второй и третий удары — позже я узнал, боксеры называют это двойкой — окончательно определили для меня правила игры. Это не драка, а избиение — не будете же вы драться с поездом.

Потом он бил меня ногами, и для меня это было лучше: я подставлял под удары локти и колени. Заметив мою хитрость, он снова пустил в ход кулаки, и стало еще хуже: он бил в бок, я инстинктивно закрывал места ударов, и тогда он бил ногой в грудь, живот, голову.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Он бил меня, пока не устал. На шкафу стояла статуэтка — довольно тяжелая. Он взвесил ее, словно уверяясь, что она подходит. И сказал, что сейчас он меня трахнет, а потом убьет. Ею.

Меня спасла выпивка, за что я и отплатил сполна позже, на собственном опыте узнав, что нет для алкоголика тяги сильней недопитой бутылки. Он велел мне раздеваться и ушел на кухню допивать — там еще оставалась водка.

Больше всего меня поразила обыденность происходящего. Скукожившись в позе эмбриона, я лежал и думал: неужели это происходит на самом деле, это слишком дико, чтобы быть правдой, и вот же они, обои в моей комнате, такие же выцветшие, как всегда, ничего не поменялось — так почему вдруг обрушился мир?

Потом пришла мысль, что он сейчас вернется, и тогда будет хуже. И тогда я осознал: это последний шанс. Я ничего не теряю, хуже не будет, что бы я сейчас ни делал. Я вышел из оцепенения. Встал, пересек комнату, дернул оконный шпингалет и подумал: хорошо, что сейчас лето, а не зима и окна не заклеены. Окно отошло со скрипом, этот противный звук впервые вселил в меня надежду — свобода возможна, — я вскочил на подоконник и услышал его быстрые шаги и неразборчивую пьяную брань, но что он мог сделать — я уже вдохнул свободы, и если эта метафора кажется кому-то банальной, мне все равно: чем я тогда не заботился, так это вторичностью метафор.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Я шагнул вниз.

Следующие полгода я провел в больнице. Через четыре месяца я смог встать на костыли.

Vostock Photo
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Мы никогда не говорили об этом в семье. Не обмолвились ни словом. Сделали вид, что этого не было. Не сговариваясь. Просто жили дальше, и это, я думаю, в итоге разрушило нашу семью, как дурная болезнь, с которой не идешь к врачу, потому что стыдно, разъедает тебя изнутри.

Я встал на сторону тех, кто говорил: сам виноват, ты должен был быть готов к этому, теперь живи со стыдом. Я предал себя, слабого тринадцатилетнего мальчишку, пережившего травму; я не хотел быть таким, как он, и отказался от него, закрыл на замок в чулане своей памяти. Этот мальчик был слаб, и за это я ненавидел его. Но он стучался в дверь.

Я заливал его алкоголем, но он смотрел на меня со дна каждой бутылки; я пытался убить его, унижая слабых, и это была действенная практика — от этого чувствуешь себя сильным. Но он все равно оставался во мне.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Когда сейчас жертвы стали говорить, я понял: замалчивая травму, ты продлеваешь свое поражение на всю жизнь. Потому что молчание — сделка с насильником. Его победа. Кажется, забыть проще, но дьявол всегда платит разбитыми черепками — мои карманы полны ими.

Говорят, что об этом следует молчать, хотя нужно говорить. Потому что голос — это все, что у нас есть.

Нас назовут трусами, провокаторами и проститутками. Так тоже было всегда. Но если нация слепа, глуха и нема, это не должно заставлять нас выкалывать себе глаза, вырывать язык и пробивать отверткой уши.

Нас пытаются заставить замолчать, потому что боятся. Ведь скажет один, второй, и хлынет волна мрака и боли, куда там Эллрою.

Этот путь не будет легким, и в конце его не ждет победа, как не ждет она тех, кто идет в первой шеренге на окопы неприятеля. Первые и гибнут первыми, но их задача — не победить, а показать другим, что победа возможна.

Открывая правду, выпрямляясь, вы уже побеждаете: мы оставляем детям не деньги и квартиры, а имя и образ, и если под всеми регалиями — ложь, она все разрушит. Открывая правду, вы возвращаете зло насильнику, и теперь молчаливый призрак сидит за его столом, с ним и его детьми, и они знают об этом.

Выходя с признанием, вы подставляете себя под камни, часть из них ударит по вам и вашим близким. Кто-то скажет, вы делаете это за деньги. Но никакие деньги не окупят того, что предстоит вынести. Гадкие комментарии. Ухмылки в спину. Хамство в лицо.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Правду надо не прятать, а тащить на свет, ведь добро не боится света. Боится то, другое — это оно закрывает двери кабинета, оно просит молчать.

Дорога будет тяжелой, но я готов ступить на нее вместе с остальными. Я знаю, сколько камней полетит в меня, но не боюсь — им не испугать меня больше, чем пьяному мерзавцу. Я не хочу прожить безопасно, но в страхе, как бы чего не вышло — пусть выходит. Я не хочу и дальше быть среди молчащего осуждающего большинства, и если даже одному прочитавшему станет легче и он поймет, что не одинок, — я достиг своей цели.

Никто не придет и не спасет нас, и только мы — слабые — есть друг у друга. Вы слышите эти голоса? Сотни миллионов бутылок прибились наконец к берегу, и, кажется, мы не одиноки в своем одиночестве. Мое сердце, моя душа, мои слезы с вами, и пусть это немногое, но это все, что я могу предложить вам. Это и мой голос.

Я шагну в окно вместе с вами. Я не знаю, что ждет впереди, но точно знаю, что оставляю за собой.

У нас нет ничего, кроме голоса, но если мы будем кричать вместе, возможно, нас услышат другие и подхватят, и тогда все, кто отказывался слышать нас раньше и выбрал быть глухим, — оглохнут от нашего хора.

И если, заговорив, мы спасем одного ребенка, если заставим одного мерзавца держать при себе руки — будет ли наш обывательский покой слишком дорогой ценой?

Все это прописные истины, но если никто не воспринял их до сих пор, они заслуживают перезапуска.

И, возможно, журнал, взявшийся продвигать моду и стиль жизни в неритмичной стране, — не лучшая площадка. Попытаемся же соответствовать формату хоть в последних строках.

Меня зовут Олег Маловичко, мне сорок семь, у меня трое детей, я зарабатываю на жизнь сценариями, на мне джинсы 7 For All Mankind и футболка John Varvatos, я пишу эти строки на чердаке своего дома, мои волосы седы, а в душе — мальчик, о котором я пытался забыть последние тридцать пять лет. И я только что протянул ему руку. ¦


Загрузка статьи...