Бастовать нельзя смириться: почему во Франции так распространена культура протестов

8 октября тысячи протестующих, многие из которых были старшеклассниками, исполнили национальный гимн на площади Бастилии в Париже. Здесь же 14 июля 1789 года восставшие штурмовали королевскую тюрьму, а ее взятие стало одним из ключевых эпизодов Великой французской революции.

Но если и есть у сегодняшних событий явная историческая параллель, то это май 1968 года: студенческие волнения, начавшиеся на одном из парижских кампусов, закончились многомиллионными забастовками. Правда, их политический итог оказался неоднозначным: президент Шарль де Голль назначил досрочные парламентские выборы, на которых убедительно победили его сторонники. Сами волнения постепенно сошли на нет, но их влияние на французское общество и культуру оказалось гораздо долговечнее. До такого масштаба нынешнему движению пока далеко, однако сходство стремятся подчеркнуть сами бастующие. На плакатах появляются отсылки к 1968 году: например, лозунг «Будь молодым и помалкивай. Другой транспарант предупреждает: "Вы пытаетесь нас обмануть, мы устроим вам май 68-го".

Протесты в целом настолько прочно вошли во французскую политическую жизнь, что улицы зачастую называют «четвертой ветвью власти».

При этом Мари Троицкая, автор телеграм-канала «А как там в Париже?» отмечает в разговоре с «Правилами жизни», что французы воспринимают сопротивление власти не как исключительную меру, а как гражданскую добродетель: «В этом смысле французская политическая культура уникальна. Все начинается со школьной скамьи. Великая французская революция здесь не просто историческое событие, а один из главных национальных мифов. Май 1968 года тоже вспоминают с огромной нежностью и ностальгией. Французам нравится ощущать себя наследниками революционеров, людьми, которые не склоняют голову перед властью».

Француженка Лара с таким мнением согласна лишь отчасти. Она считает, что французы не могут отрицать свое прошлое и влияние, которое оно оказывает на современное общество: «Французская Конституция гарантирует свободу слова, справедливость и право на протест как неотъемлемую часть свободы самовыражения. Нас часто упрекают, что во Франции проходит слишком много протестов, но это только доказывает, что мы всегда готовы открыто заявить о своей позиции».

Хотя нельзя однозначно утверждать, что французы протестуют чаще жителей других западных стран, их акции неизменно привлекают внимание во всем мире. В 2010–2019 годах страна занимала второе место в Европе по числу рабочих дней, потерянных из-за забастовок. Но дело не только в статистике. Как отмечает профессор истории Бостонского колледжа Джулиан Бург, в англо-американской политической культуре, например, государство нередко воспринимается как сила, способная ограничивать индивидуальную свободу. Во Франции же существует давняя традиция видеть в правительстве воплощение народа, а значит, считать его непосредственно ответственным перед гражданами.

В прошлом массовые выступления во Франции не раз заставляли государство идти на компромисс: в 1936 году забастовки помогли рабочим добиться повышения зарплат и укрепления прав профсоюзов. В 1995-м массовые протесты заставили правительство отказаться от планов изменить пенсионные условия для работников государственных предприятий. А в 2006-м выступления студентов и профсоюзов привели к отмене законопроекта о контракте первого найма, который позволял бы работодателям легче увольнять молодых сотрудников в течение первых двух лет работы.

При этом способность протестов влиять на решения властей небезгранична: пенсионная реформа, в частности, показала, что даже масштабные выступления не всегда приводят к немедленным уступкам. В 2023 году правительство Эммануэля Макрона решило повысить пенсионный возраст с 62 до 64 лет, несмотря на массовые демонстрации и забастовки. Чтобы провести закон, власти воспользовались статьей 49.3 Конституции, которая позволяет принять его без голосования в нацсобрании, если правительство не отправят в отставку. Это решение снова вызвало забастовки. Два года спустя, на фоне нового политического кризиса, правительство согласилось приостановить реформу до января 2028 года. В декабре 2025-го парламент одобрил эту меру: она не отменяет реформу, но временно приостанавливает повышение пенсионного возраста. По мнению француженки Лары, это говорит о том, что правительство все же испытывает давление со стороны общества.

Стоит сказать, что во Франции действует одна из самых развитых систем социальной поддержки в Европе. Государство субсидирует образование, выплачивает пособия по безработице и помогает с оплатой жилья.

По словам Александры Галкиной, преподавателя в бизнес-школах на юге Франции, во многом поэтому сокращение выплат или урезание бюджета вызывает у французов такую острую реакцию. «Я, как человек родом из России, смотрю на это двояко. С одной стороны, вижу какую-то избалованность: люди привыкли к большому количеству социальных льгот и негативно реагируют, когда их начинают сокращать. С другой — здорово, что они борются за свои права и могут так открыто выражать недовольство», — добавляет она.

Впрочем, Мари Троицкая скептически относится к представлению о протестах как о действенном способе влиять на французские власти и обращает внимание на «огромную разницу между политической активностью и ее имитацией».

Троицкая считает, что власти давно приспособились к регулярным социальным потрясениям: забастовки транспорта, перекрытые улицы, отмененные поезда и закрытые учреждения стали привычной частью французской жизни и уже не оказывают прежнего политического эффекта. При этом основные издержки противостояния, по ее мнению, ложатся не на тех, кто принимает решения, а на обычных граждан: предпринимателей, теряющих выручку, работников, которые не могут добраться до офиса, и родителей, вынужденных искать, с кем оставить детей. «Я не против права на протест. Я против романтизации бессмысленного разрушения и убеждения, будто сам факт выхода на улицу уже является победой демократии», — заключает Мари.

Нынешняя волна протестов началась в середине сентября с выступлений школьников в Кретее, пригороде Парижа, где не хватало учителей. Вскоре к ним присоединились учащиеся других школ: они жаловались на переполненные классы, ветхие здания и неудобное расписание. К 1 октября протесты затронули более 1 тыс. лицеев — почти каждую четвертую школу такого типа во Франции. По мере развития движения требования вышли за пределы школьных проблем. Протестующие заговорили о неравенстве, росте стоимости жизни и ухудшении государственных услуг.

На распространение протестов по всей стране повлияли и социальные сети: если раньше на то, чтобы выступления охватили разные города и группы населения, требовалось больше времени, то теперь информация о них разлетается мгновенно. Только 17 октября, по данным МВД Франции, в демонстрациях участвовали около 550 тыс. человек, организаторы оценивали число участников в 800 тыс. В ряде городов произошли столкновения с полицией и поджоги. В Париже и других городах грабили магазины, а в Лиможе огонь серьезно повредил историческую ратушу. Два дня спустя студенты заблокировали входы в Лувр в знак солидарности со школьниками и в поддержку требований увеличить финансирование образования и культуры.

Александра Галкина подчеркивает, что необходимо различать мирных демонстрантов, которые хотят добиться перемен, и тех, кто приходит на улицы ради разрушений. Действия второй группы могут помешать первым добиться своего: насилие заслоняет первоначальные требования и отталкивает от движения тех, кто мог бы поддержать его цели: «В их представлении либо ты все уничтожаешь и тогда получаешь то, чего хочешь, либо мирно говоришь о своих требованиях — и ничего не меняется. Они считают, что по-другому их просто не услышат».

Француженка Лара при этом считает, что насилие само по себе не должно становиться центральной темой обсуждения: «Пугает то, что СМИ зачастую уделяют больше внимания беспорядкам на улицах и разбитым витринам магазинов, чем самим требованиям протестующих, а ультраправые движения пользуются этим, чтобы сеять ненависть».

Мари Троицкая, в свою очередь, обращает внимание на то, как споры о погромах обнажают более глубокую проблему французского общества — неспособность договариваться даже по самым простым вопросам. По ее словам, в соцсетях тех, кто осуждает мародерство, нередко обвиняют в защите привилегированных классов, а призывы к порядку и безопасности трактуют как раз как признак ультраправых взглядов. В результате обсуждение насилия и способов реагировать на него отдаляет друг от друга людей, которых беспокоят одни и те же проблемы: рост цен, падение уровня жизни и будущее их детей.

«Мне кажется, именно эта поляризация сегодня гораздо опаснее самих забастовок», — отмечает Троицкая. При этом она обращает внимание на другую сторону французской гражданской культуры — местные ассоциации, соседские сообщества и муниципальные инициативы, с помощью которых жители добиваются конкретных изменений. По ее мнению, Франции сегодня нужно меньше революционной романтики и больше гражданской зрелости.

Власти, со своей стороны, осудили насилие и объявили о мерах в сфере образования. Среди них — направление 3 тыс. учителей на замену в школы, где не хватает преподавателей. Однако многие участники считают такие шаги временными и требуют более глубоких изменений.

Пока неясно, сможет ли правительство удовлетворить столь разнородное движение. Как и в мае 1968 года, первоначальные требования молодых людей стали частью более широкого разговора о том, как устроено французское общество и насколько власти готовы реагировать на его запросы. Но нынешние протесты развиваются в другой политической и экономической обстановке, а их последствия еще только предстоит оценить.