И пламя следовало за ним: год без Дэвида Линча

Большие художники знают, как важен финал работы. Порой он стоит всего, что было сделано до него.

Осенью 1910 года в свое последнее путешествие отправился Лев Толстой. Он сел в поезд на станции Щекино, не зная, куда направляется. Движение его определила сама судьба — великий русский писатель двигался к своей смерти. О ней он думал всю жизнь, эти размышления занимают огромное место в его литературном наследии. Со смертью он не примирился — и, может быть, именно поэтому его последним актом было стремление к ней? Как будто так было драматургически правильно — отправиться навстречу своему главному страху и встретить его с открытыми глазами.

Со смертью Толстого из российской и мировой жизни ушел не просто великий писатель и философ — была потеряна фигура с которой можно было себя соотносить и обычному человеку, и литератору, и политику. К поздним годам Толстой уже давно был не только и не столько писателем, сколько живой совестью. Он мог позволить себе многое — от чудачеств до откровенно спорных мнений, — но при этом его нельзя было игнорировать. С его уходом на этом месте образовался вакуум, который так никому и не удалось заполнить.

Остался шрам — память о потере. История искусства вообще редко отпускает своих гигантов легко и спокойно — финал почти всегда оказывается символическим, будто сама реальность берет на себя функцию последнего жеста.

Год назад не стало режиссера и художника Дэвида Линча. Лесные пожары в Калифорнии подступили к Лос-Анджелесу, дым от них сделал небо черным. Семья режиссера решила перевезти Линча, страдавшего эмфиземой легких, из его дома к дочери. Этого переезда его здоровье уже не выдержало. В Калифорнии, мировой кинематографической твердыне, не стало одного из современных гениев. Город ангелов как будто сам из себя исторг своего великого обитателя. И последней декорацией Дэвида Линча стало пламя пожара.

«Fire (Pozar)» — именно так, на английском и польском языках, назывался короткометражный фильм Дэвида Линча, снятый в 2015 году: черно-белый анимированный кошмар, в котором одинокая искаженная фигура на пустынном фоне зажигает спичку. Разгорается пламя, от него становится лишь тревожнее и страшнее. И хотя огню в фильме противостоит вода, капли дождя спокойствия не приносят. Странные искаженные фигуры мельтешат на экране, а чувство тоскливой тревоги заполняет собой все пространство.

Огонь — одна из постоянных тем Линча, один из его любимых образов. В огне появляются заглавные титры «Диких сердцем» — он символизирует и бешеную любовь главных героев, и искаженную атмосферу фильма, которая как будто оплывает от разгоревшегося пожара. Огонь в «Твин Пиксе» сопровождает переход из одного мира в другой; вместе с ним часто появляются спутники — потрескивание электричества, мерцающий свет. Загадочный ковбой из «Малхолланд Драйв», дающий направления, появляется под потрескивание электрической лампы — и после этого дает указания, ведущие героя в новый мир. Пламя символизирует эротику, секс, желание — и одновременно опасность, травму и следы страшного. Словом, огонь у Линча — это не стихия, а состояние мира, когда реальность перегрета и все уже дымит так, что становится нечем дышать.

В пламени над Голливудом ушел автор, так много думавший о символике огня. Дым рассеялся. Слезы высохли. Сказаны прощальные слова. Устроены ретроспективы, пишутся статьи и книги. Осталось его огромное наследие, которое будет изучаться десятилетиями.

И теперь можно аккуратно покрутить головой по сторонам и попытаться понять, что за мир вокруг нас, в котором больше нет Дэвида Линча, ловца Большой рыбы, главного метеоролога, мудреца и гиганта.

«Линч был большим, очень большим», — писал я год назад в некрологе режиссера. Сейчас это еще более очевидно, чем тогда. Дело не в том, что нет равновеликой ему фигуры — было бы скорее удивительно, если бы она проявилась всего за год.

Можно оплакивать ощущение нормализованной странности, которым всегда дышали его работы. Эпитет «линчианский» вошел в обиход еще при жизни автора. Критики им щедро раскидывались по делу и без дела; эстетику Линча копировали и в кино, и на телевидении. Странные, непонятные, сюрреальные сцены стали допустимы не только в авангардном кино, но и в предельно массовом — от «Симпсонов» и «Клана Сопрано» до нетфликсовского фильма Чарли Кауфмана «Думаю, как все закончить» и «Под Сильвер-Лэйк» Дэвида Митчелла. Да и сам Линч, занимаясь рекламными проектами, мог себе позволить поиронизировать над собой и посмеяться над своим стилем, но только слегка, без излишнего самолюбования.

Он сделал это ощущение знакомым и доступным, буквально смог на всех своих зрителей навести морок странного сна, в котором все нереально, но при этом логично. По проторенной им дороге прошли уже многие авторы, научившиеся совмещать авангард с массовостью, а странность — с железной логикой.

Острее всего сегодня ощущается потеря Линча как автора, который настойчиво искал добро и не боялся говорить о том, что оно существует и способно побеждать. Линч при всей своей репутации мистика и создателя кошмаров на самом деле был режиссером очень простого и очень трудного сюжета — о том, как зло устроено в мире и как в этом мире все-таки держится добро. Он никогда не делал злу поблажек. Зло у Линча всегда было рядом: за фасадом идеального американского дома в пригороде, в улыбке «нормального» человека, в шуме ветра и в семье, которая кажется благополучной. В «Синем бархате» зло пугает не тем, что оно какое-то бесконечно сильное, а тем, что оно обыденное и потому очень знакомое. В «Шоссе в никуда», «Малхолланд Драйв» и «Внутренней империи» оно проникает в повседневность, заставляя человека запутываться в собственной лжи — и в ней гибнуть.

Но вот что по-настоящему важно — Линч никогда не был поэтом зла. Он был певцом сопротивления и всегда показывал свет, который этому злу противостоит. Для Линча эта тема была не какой-то обязательной нагрузкой, а одной из основных. В «Диких сердцем» на помощь герою Николаса Кейджа приходит добрая фея, спасает его от гибели и дает наставление: остановись, не делай шаг в темноту, выбери любовь вместо саморазрушения. Это выглядит почти наивно, почти неприлично и поэтому не вызывает цинизма. В «Человеке-слоне» добро не требует мистических объяснений: оно живет в человеческом достоинстве и в решимости не соглашаться с тем, что другого можно превратить в зрелище. В «Простой истории» добро и вовсе становится трудом — медленным, стариковским, упрямым движением навстречу другому человеку, чтобы успеть сказать то, что должно.

Даже в самых темных линчевских фильмах добро прежде всего оборачивается сопротивлением — возможностью назвать зло злом, не сделать его нормой, не перепутать липкое ощущение страха с истиной. Линч мог позволить себе сказочность или почти детскую ясность там, где другой режиссер постеснялся бы, ведь для него добро — не какая-то наивность, а единственный способ не капитулировать перед реальностью, которая умеет выглядеть безнадежной.

Линч понимал: если в мире победило зло, то первое, что исчезает, — это свет. Он возвращал его снова и снова. И возможно, самая горькая потеря последнего года — не в том, что мир с уходом Линча стал менее странным. Странности у нас теперь хоть отбавляй. Горько то, что стало меньше тех, кто умеет говорить о добре без стеснения — как о реальной силе, которая необходима, чтобы существовать и противостоять злу.

Покойный бы не одобрил моего хода мысли. Он сам всегда призывал смотреть на пончик, а не на дырку от него; на то, что есть, а не на то, чего нет. Я понимаю. Я киваю — и все равно возвращаюсь к отсутствию. Потому что к нему тянет так же, как к огню: опасно, нелепо, но невозможно не смотреть.

Silencio.