Карнавал дома. Как маскарады стали частью повседневной культуры

Несмотря на то что маскарады в России впервые начали проводиться в Петровскую эпоху как один из элементов общей европеизации, языческое прошлое и укоренившиеся народные традиции и поверья были основой для развития карнавальной культуры.

По календарю проведение костюмированных событий вплоть до советского времени зачастую привязывалось именно к славянским праздникам и ритуалам (колядки, Масленица и т. д.). В начале XIX века получила особое распространение так называемая сословная путаница, когда на Святки переодетые крестьяне (зачастую в подобие европейских костюмов или в полученной от господ одежде) заходили в дома дворян, а те, в свою очередь, не имели права закрывать двери, чтобы не накликать беду. 

Но закрывать двери и не планировали: во время каждого праздника и дети, и взрослые ждали, какое представление зайдет к ним в дом с улицы. Крепостные и слуги разворачивали настоящий домашний цирк, приводили медведей, восхищали хозяев самодельными костюмами и выдуманными сюжетами.

Во времена Петра I шествия ряженых было принято объединять с государственными торжествами — так грандиозное празднование победы в войне со шведами объединили с масленичными гуляньями. Тематика костюмов варьировалась от пародий на европейскую (шведскую) военную форму до всевозможных аллегорий моря и флота, включая, согласно сохранившимся описаниям, образ Нептуна и корабли, поставленные на полозья.

Разумеется, народные гулянья зачастую подвергались остракизму со стороны православной церкви, однако гонения не распространялись на ряженых — «деды» (паяцы) зазывали на городские ярмарки, в масленичных шествиях участвовали живые медведи, всегда присутствовали шуты, а впоследствии и Петрушка, ставший собирательным образом уличного карнавала и проникший в театр, как в драматический, так и в кукольный.

При Екатерине II уличные маскарады вновь получают популярность, потерянную в эпоху дворцовых елизаветинских балов. Желая упорядочить каждый процесс и внести в него отголоски идеалов Просвещения, Екатерина утверждает «вольные» карнавалы (праздники для народа), к которым, в свою очередь, приставляет антрепренеров, то есть своего рода продюсеров действия, зачастую из числа иностранцев.

Такие организованные гулянья получают бешеную популярность, а организаторов начинают приглашать и для координации праздников в частных домах. С конца XVIII века домашние (а также трактирные, парковые, театральные, клубные и другие) маскарады становятся полноценной частью повседневной городской жизни.

В начале XX столетия стилизация уличных народных праздников достигла своего апогея. Так, в кружке «Среда», организованном меценатом и коллекционером Владимиром Шмаровиным в Москве, самым значимым праздником стало «святочное действо и гульбище», проходившее в начале января. Участниками сообщества были известные художники, писатели, композиторы — на вечера приходили Коровин, Суриков, Левитан, Гиляровский, Шаляпин, Брюсов и многие другие. Основным развлечением на святки было украшение елки — каждый гость вешал на дерево то, что принес с собой: вино, сыр, колбасу, конфеты, фрукты, папиросы, даже целого поросенка. Далее каждый дар разыгрывался между всеми.

В начале XIX века маскарадов проводилось так много, что их стали классифицировать — праздники проходили при дворе императора, в частных домах и в разных городских пространствах. Причем в последних — а именно в Большом театре и доме Энгельгардта — появлялся и сам Николай I. Император не скрывался под маской, но позволял окружающим вести себя вольно, так как на карнавале нет сословий и все равны. Помимо возможности узнать новости непосредственно у народа, Николай зачастую мог позволить себе определенные вольности, пользуясь особенностью событий, где каждый является персонажем одной ночи. 

Но самыми фантазийными стали домашние маскарады. Чаще всего на таких событиях разыгрывались целые сцены в импровизированных домашних театрах. А разнообразие тем и костюмов могло бы поразить и современного зрителя. Так, на одном из маскарадов в 1830 году темой были не просто боги Олимпа — все участники должны были представлять героев противоположного пола.

Вероятно, это был единственный раз в истории, кода князя Юсупова можно было встретить в костюме богини Венеры. Активно развиваясь, домашние театральные постановки стали охватывать исторические темы, а сценарии расписывались по мотивам произведений классиков — Вальтера Скотта, Джорджа Гордона Байрона и других. Не чужда XIX столетию и ностальгия по недавнему прошлому (схожий тренд с текущим и затянувшимся бумом на 1990-е).

В воспоминаниях Александра Сергеевича Пушкина можно прочитать об интересной затее — бале-маскараде, посвященном эпохе Павла I с использованием исторических мундиров и прочих аутентичных элементов одежды и аксессуаров. Отличался особым артистическим талантом и Михаил Юрьевич Лермонтов: он с детства играл в домашнем театре, а в юности его часто приглашали участвовать то в домашней постановке «Гамлета», то в исторических пьесах в доме дочери Карамзина Софьи. 

Не обошла стороной мир карнавалов и мода на оперы и менее серьезные театральные действа эпохи романтизма, где события развивались в восточном антураже — причем Восток понимался в широко: от Индии до Китая, от Турции до Египта. Не менее понятная нам тенденция, возникшая также в середине пестрого XIX столетия, — мода на русский стиль. При Николае I даже был издан регламент пошива придворного русского сарафана, конечно адаптированного под современность. Крайне запоминающимся домашним карнавалом в псевдорусском стиле стал праздник, состоявшийся в 1849 году в доме генерал-губернатора Арсения Закревского. На балу было представлено театрализованное шествие с персонажами в костюмах — аллегориях русских городов и знаменитых исторических деятелей. 

К началу XX столетия театрализованность маскарадов не уходит, только теперь бал правит технический прогресс. Повсеместно придумываются костюмы, отражающие новые профессии или изобретения, — на вечерах теперь можно встретить гостей в наряде дирижабля, паровой машины, телеграфа, самолета, лампы или аллегорию электричества. Многие костюмы участники празднеств месяцами мастерили самостоятельно.

Важной вехой в истории домашних балов и вечеров стали так называемые богемные маскарады. С середины XIX столетия представители творческих профессий все чаще образуют сообщества и кружки, в жизни которых ключевыми событиями оказывались праздники, сопровождающиеся стихийными выставками, литературными чтениями, пением под аккомпанемент и театральными сценами.

Все они, как и упомянутый ранее маскарад сообщества «Среда», были связаны или со славянскими праздниками, ритуалами или с экзотическими аллюзиями на литературные произведения и фольклор. На рубеже XIX-XX столетий в разных местах Петербурга состоялись балы «Канун Купала», «Бал-маскарад-монстр», «Бал-Сказка» и другие. Чаще всего допускалось участие абсолютно любого гражданина по билетам — иногда платным, иногда нет. Особого внимания заслуживали афиши, создаваемые художниками — членами сообществ, которые тиражировались и расклеивались по городу.

Позднее, к 1910-м годам, богемные маскарады из частных квартир переходят в артистические кабаре, где развивается уже совсем другая культура альтернативного театра. Здесь продолжают организовывать свои частные вечера художники и поэты, придумывающие все новые образы в духе декадентства и символизма. Легендарные поэтические и музыкальные вечера в кабаре «Бродячая собака», а позже в «Привале комедиантов» стали прототипом актерских капустников, стихийных дружеских творческих посиделок.

Не обходилось и без декораций, которые в подвалах кабаре создавал для общего настроения, например, художник Сергей Судейкин. А спускались в эти подвалы Петербурга Анна Ахматова и Николай Гумилев, Михаил Кузмин и Осип Мандельштам, Георгий Иванов и Константин Бальмонт, Владимир Маяковский, Сергей Прокофьев, Тамара Карсавина, Мстислав Добужинский, Бенедикт Лившиц и многие другие.

Любовь к маскарадам не утихла и в постреволюционной России — в 1920-е годы ностальгические праздники организовывались и в Доме искусств, и в больших квартирах новой военно-политической элиты. Даже в отсутствие отопления в залах участники старались соблюсти правила и приехать в тематических костюмах.

За несколько веков развития и модернизации отечественная карнавальная культура настолько прижилась, что отголоски ее стали основой и для советских ритуалов и сборищ, правда чаще общественных. Шумные праздники в Парке культуры им. Горького, разумеется, напоминали шествия ряженых и ярмарочные балаганы, а традиция детских новогодних утренников стала следствием ностальгии по рождественским парадным карнавалам и детским балам-маскарадам, мода на которые укоренилась еще при Екатерине II.

Однако традиция теплых домашних праздников с элементами маскарада, где костюмы примеряли на себя не только дети, но и взрослые, оставалась (и остается) важнейшим элементом культурного кода, продолжая сохранять в своих основах древние ритуалы и театральные пьесы. Кто в детстве не разыгрывал сценки для родственников и гостей или не ждал с трепетом появления Деда Мороза со Снегурочкой?

Об этом знакомом каждому паттерне в своих воспоминаниях пишет дочь художника Бориса Кустодиева Ирина (1967 год):

«На наших елках часто бывали К. С. Петров-Водкин с женой. Постоянными гостями были дети Добужинских, Билибина, маминой сестры. Огромная елка до потолка. Папа одевался Дедом Морозом и раздавал всем подарки. Часто устраивались костюмированные праздники. Однажды мама сшила нам костюмы маркизы и маркиза, по картине Ватто. У Кирилла был парик, мне же напудрили голову картофельной мукой. В 1909 году папа запечатлел нас пастелью в этих костюмах на картине "Дети в маскарадных костюмах". Я позировала охотно, особенно когда во время сеансов мне читали сказки».

Традиция карнавалов и маскарадов не рискует потерять свою популярность. Как писал Михаил Бахтин, «карнавал не созерцают, — в нем живут, и живут все, потому что по идее своей он всенароден. Пока карнавал совершается, ни для кого нет другой жизни, кроме карнавальной. От него некуда уйти, ибо карнавал не знает пространственных границ. Во время карнавала можно жить только по его законам, то есть по законам карнавальной свободы».

Поэтому закономерно желание обрядиться независимо от повода.