Антон Беляев: Можем на ты?
«Я не эксперт ни в чем. Я малообразованный, плохой человек». Николай Солодников и Антон Беляев рассуждают о снобизме, Генделе и «Денискиных рассказах»
Николай Солодников — человек, знающий все о классической красоте, но при этом тот еще индивидуалист, идущий вопреки трендам, но в согласии с внутренними представлениями о прекрасном. Как не растерять в себе любовь, что общего у Евангелия и «Денискиных рассказов» и почему он совсем не чувствует себя снобом, Николай поделился в интервью главному редактору «Правил жизни» Антону Беляеву. А еще рассказал, кто, по его мнению, круче: Зиверт или Миа Бойка.
Николай Солодников: Как пойдет... Вот вы из Магадана, я – из Демидова. Мы сидим в Москве. Обсуждаем Рим, наших детей. Как можно было представить, что эти узелки так завяжутся...
Антон: Вообще — есть ощущение, что ты на сопротивлении двигаешься?
Николай: Нет. Я делаю, что должен. Точка. И будь что будет. Стараюсь засунуть свое эго куда подальше.
Антон: Думаешь, в этом сейчас твоя задача?
Николай: Гордыня — страшный грех. Чем позднее понимаешь, тем сложнее.
Антон: Бывает ли тебе иногда противно от своего снобизма? Ты вообще чувствуешь себя снобом?
Николай: Нет. По крайней мере, я стараюсь ничего из себя не изображать.
Антон: Это же не происходит потому, что ты изображаешь. Это вопрос твоей экспертности в чем-то.
Николай: А я не эксперт ни в чем. Я малообразованный, плохой человек. И говорю это не для красного словца.
Антон: Я понимаю, что это не театр сейчас. От тебя не зависит, что те импульсы, которые от тебя исходят, влияют на людей. Я, например, с удовольствием посмотрел твой выпуск про пианистов. Ты к этому подключаешься, идешь за повествованием, проваливаешься — и радостно чувствуешь себя дураком. Кому-то это нравится, а кому-то нет.
Николай: Я в этот момент о зрителях не думаю.
Антон: Это видно. Ты классно сказал о гордыне в самом начале. Это та зона, где очень легко отлететь, легко потерять связь с реальностью и начать быть чуть-чуть...
Николай: Какая она — эта реальность...
Антон: У меня есть такой вопрос, как раз про реальность: Зиверт или Миа Бойка?
Николай: Зиверт. Очень талантливая певица. Я довольно часто ее слушаю.
Антон: Ты сломал меня сейчас.
Николай: Я не знаю, кто пишет музыку и тексты, но первые ее работы (там, где Beverly Hills) — замечательные. Самые талантливые сейчас, мне кажется, это «Моя Мишель».
Антон: Согласен. Я работал с ними на самом старте. Вообще, они интересный коллектив.
Николай: В отдельных вещах у них есть какие-то такие гармонии, которые кажутся ушедшими в прошлое. В том смысле, что редко кто умеет сегодня писать по-настоящему красивую музыку.
Антон: Там солистка Таня пишет песни. Хорошие песни.
Николай: А какую вы записали песню вместе с «Мегаполисом»! Это грандиозно! «Мегаполис» последнего десятилетия – это по-настоящему уникально и самобытно. В них столько ясности и красоты... Единственное, о чем я переживаю, – недолюбленность. Мне хочется, чтобы эту музыку услышало как можно больше людей. И они вернули «Мегаполису» хотя бы часть той любви, которая заложена в этой музыке.
Антон: Я хочу в защиту этой недолюбленности сказать. Думаю, что Олег пришел в тот момент, когда внутренне осмотрелся вокруг и подумал, что теперь может. И стал делать так, как хочет. Это момент в жизни человека. Условно говоря, я в 17 лет себя чувствовал мудрецом, сидя за фортепиано, но это так не работает. Тебе надо сломаться, услышать какую-то жуть про свою музыку. Вот Олег в этом прекрасном моменте, когда мы можем его по-снобски...
Николай: Это не снобизм!
Антон: Я терминологию разъясню. Мне не очень нравится этот термин, но я не знаю, как по-другому называть.
Николай: Снобизм — это всегда взгляд чуть сверху. Для меня нет таких категорий.
Антон: Ну, люди приходят иногда в профессии, что-то делают странное. Не знаю, плохо собранная машина или кривая стена. Мы хотим с тобой отличать кривую стену от прямой. Мы видим эту разницу. Но мы же не можем врать, что мы настолько открыты миру, что готовы принять кривую стену, на которой держится наш потолок.
Николай: У меня с детьми этот процесс происходит так. Дети слушают разную музыку. И я отказался от фразы: «Ну что это за барахло?» Теперь я говорю: «Кажется, в этом жанре есть вещи куда более интересные».
Антон: Ты воспитанный человек.
Николай: Я сын полка. Когда ты говоришь про снобизм...
Антон: Я не совсем это имею в виду. Я не считаю, что это плохая штука, я считаю, что это критерий оценки. Просто есть люди, которые не заметят кривую стену.
Николай: Я учусь. Я читаю Евангелие. Это путь. И десять лет назад Коля Солодников — это другой человек, но, как и сейчас, неидеальный, не победивший гордыню до конца.
Антон: Да, понятно, что обуздать свою гордыню и пытаться оставаться на равных условиях с людьми, не возвышаться над ними — это абсолютно верно. Но все делают разную работу. Бабушка любит так, а кто-то палкой бьет своего ребенка. Это разные методы воздействия, но все действуют, улучшая природу.
Николай: Я не стараюсь сделать мир лучше. Я стараюсь минимально «наследить». Тебе, как музыканту, это будет понятно — очень просто нарушить гармонию... Я считаю, что гармония в этом мире есть и без меня. Меня не станет, а она останется. Моя задача — пройти по тонкому льду. По такому тонкому, как «Тихие песни» Сильвестрова. Моя жизнь — это моя тихая песня, я должен спеть ее максимально деликатно, так, чтобы не нарушить гармонию мира, которая и так трещит по швам.
Антон: А на деле, мне кажется, ты подклеиваешь эти самые швы, но не буду с тобой спорить.
Николай: Я знаю, что мы говорим на одном языке и говорим про одно.
Антон: Мы уже поговорили о современной части красоты, но нет ли вообще насилия в отношении к ней, в том смысле, что мы все время вспоминаем о красоте прошлых лет?
Николай: Мы все и всегда в поисках гармонии. В прошлом, конечно, колебания были чуть-чуть меньше. Что такое институт детской песни в советские годы? Включаешь «Голубого щенка» и думаешь: «Боже мой, ну какие гармонии! Ну сколько в этом таланта!» А теперь давай попробуем вспомнить, за последние 30 лет как много было придумано детских песен, которые хотя бы эти самые 30 лет пережили... «...тонким перышком в тетрадь»... Я когда слушаю эту песню... Помнишь самое начало? Гендель! И я понимаю, что человек, который писал эту музыку, знает, кто такой Гендель, и он в этой гармонии существует. Это касается всего: анимации, кинематографа, архитектуры.
Антон: Это со стороны творца, а вот со стороны человека воспринимающего можно ли быть готовым к красоте?
Николай: Конечно. Всегда готов!
Антон: Как, скажем, охраннику автостоянки со сложным детством из Хабаровска оценить Генделя?
Николай: Вы сядете на веранде вдвоем с этим охранником, заварите чай, достанете по сигаретке, включите сонаты для клавесина и будете смотреть в одну точку. Вы будете видеть разное, но вы оба будете заворожены. Есть вещи, которые не требуют никаких объяснений.
Антон: Можно ли во всей широте воспринимать?
Николай: Есть горизонт, а есть вертикаль. Но в конце концов все сводится к одной книге — Евангелие. «Денискины рассказы», кстати, тоже пронизаны евангельским светом. В этом смысле нет никакой границы между Флоренцией и домом моей бабушки в Демидове. Потому что то, что ты там получаешь, это одно — радость и любовь.
Загружаем