Абсурд реформ и ловушка реальности: отрывок из «Тринадцатого шага» Мо Яня

Еще одна стайка обезьян, веселясь и забавляясь, гоняется и скачет за лунным светом. Молниями искрится бледно-желтый волосяной покров обезьян в кристально-голубом лунном свете.

Он притаскивает тебя поближе к обезьяньей горке, и обезьяны, завидев, какого цвета твое тело, улюлюкают на все голоса, собираются вместе и строят тебе гримасы.

— Ты впервые живьем видишь настоящих обезьян! — категорично заявляет он.

Косметолог молча принимает его умозаключение. В голове у нее всплывает до абсурда причудливый вопрос: бывают ли у самок обезьян, как у женщин, месячные?

— Зоопарк — место, богатое назиданиями. — Смотритель хищников берется за решетку, сильно напоминая приматов за ней, и безразлично замечает: — Человеку стоит учиться у зверей. Обрати внимание на их лица, на их бездонные, романтичные взгляды...

Обезьяны за решеткой вдруг успокаиваются, с трудом поднимаются, словно вслушиваясь в его слова.

— Энгельс говорил, что «ключ к препарированию анатомии человека лежит в препарировании анатомии обезьяны», — говорит он, — у обезьян имеются умудренные лбы, мы-то себя считаем более просвещенными, чем они, но можешь ли ты догадаться, о чем они думают в этот миг?

Они не шевелятся, быстро хлопая веками, прозрачные глаза будто наливаются слезами. Косметолог в изумлении делает три бесшумных шага назад, и в поле ее зрения попадают не только обезьяны, но и держащийся за решетку и резонерствующий об обезьянах смотритель хищников. Он сливается в единое целое с обезьянами, так что их уже и отличить друг от друга нельзя.

А ты думаешь: раз уж из союза льва и тигрицы получается помесь льва с тигрицей, то что получится, если спарятся друг с другом самец-человек и самка-обезьяна? Человекообразная обезьяна? И если бы этот гибрид вобрал человеческий интеллект, проявляя при этом смелость и ловкость обезьян, то каким бы был мир?

В то же мгновение мы видим, как безмолвно протискивается вперед спрятавшийся в бамбуковой роще негодяй. Роста он невысокого, движения у него проворные, перескакивает он из одной тени деревьев в другую, передвигается от одного камня странной формы к другому, напоминая мельтешащую черную птаху.

Смотритель хищников оглашает:

— Братья и сестры, после веселья наступает упоение, вот и блещут слезы, вот и текут сопли, завтра вечером я снова вас навещу.

Косметолог наблюдает, как беззвучно уходят обезьяны, все они, похоже, обеспокоенно расходятся по пещеркам в тени обезьяньей горки. Стуча по решетке, он пронзительно завывает — странный это язык, и косметолог из воя ни фразы не может разобрать. Она видит, как брызжут с лица смотрителя хищников слезы, как ритмично покачивается его башка. И снова у тебя через все промерзшее тело проносится мысль: с бесом я связалась.

Крепко спавшие на обезьяньей горке обезьяны неожиданно кидаются врассыпную, поднимают гвалт, и прячущиеся по расщелинам и гротам обезьяны — и вот уже вся обезьянья гора заходится в веселом танце, а несколько крупных старых обезьян передними лапами звучно барабанят себя по попам.

Ты глубоко растрогана. Тебе вдруг кажется, что между тобой и обезьянами установилась таинственная, чудесная связь. Тебе очень хочется протиснуться за железную клетку, запрыгнуть на обезьянью горку, вклиниться в обезьяньи пляски.

В глазах мутнеет от сонливости, это ненадолго, в сонливой мути проявляется слепящая взор алая точка, эдакое взмывающее красное солнце над укутанным по утру туманом бурлящим морем. И точка действительно напоминает восход над морем. Алый цвет мягко, но масштабно расширяет свою вотчину, и по мере того, как та расширяется, алый превращается в еще более ослепительный золотисто-красный. Так восходит солнце на душе, и та алая точка, постепенно обретающая ни с чем не сравнимое сияние, — твое сердце.

И еще ты думаешь, что та алая точка напоминает обыкновенный нотный знак, алый цвет, преобразующийся через расширение в золотисто-красный, — обыкновенный нотный знак, трансформирующийся через разработку в великолепную музыкальную пьесу. Сияние прогоняет холод, все твое тело накаляется жаром. Хочется безудержно выть, хочется подключиться к буйству обезьян, чьи морды застилает пот, а глаза — слезы.

Буйствует упоенная мать, мать — его любовница. Солнце из глубокой древности озаряет землю из великой древности, на обезьяньей горке царит ликование. Поднимаются руки, образуя колпаки поверх глаз, вернулся в край родной заглядывающий в дали-дальние, многие годы бредший странник.

Железная ограда превратилась в легкую гряду глициний, поддерживаемая обезьянами, ты запрыгиваешь на высокие холмы, спрыгиваешь в прорезающий скалы ручей и машинально, подражая новому окружению, рвешь цветы и качаешься на глициниях. Ревешь ты посреди яростного движения. И ощущаешь ты, что рев — действительно отдушина. Действительная отдушина способствует действительному ликованию; действительная отдушина — мать действительного ликования. И вслед за матерью ты тоже становишься его возлюбленной.