София не собиралась рассказывать Давиду о конфликте с тетушкой, но на первом же уроке проговорилась. Это случилось непроизвольно, просто потому, что она соскучилась по нему: за время пасхальных каникул они виделись лишь однажды, мельком, когда он заглянул ненадолго, чтобы передать подарок — пышный, украшенный хрусткой сахарной глазурью катнаунц¹. Тетушка, принимая выпечку, сдержанно поблагодарила и отложила ее в сторону, не разворачивая. Спросила, как здоровье матери — она в последнее время хворала и не выходила из дому. Давид заверил, что ей стало лучше и что она вскорости полностью поправится. От приглашения выпить чаю вежливо отказался и сразу же откланялся — у них с Геворгом были свои дела. София знала, что эти дела связаны с подпольным сообществом западников, которое они организовали вместе с другими выпускниками семинарии. Движение против самодержавия в просвещенном армянском обществе возникло еще со времен восстания декабристов, но если раньше оно было почти кулуарным, то после императорского указа о конфискации церковного имущества и закрытии армянских школ приобрело массовый характер. Поднятое католикосом Мкртичем Хримяном восстание не стихало почти два года и в конце концов вынудило императора Николая Второго отменить свой указ. Однако победа не успокоила армян — недоверие к метрополии росло с каждым днем. Следствием этого недовольства и стало возникновение многочисленных тайных обществ, от крайне националистических до либерально-демократических, пытающихся сформулировать ту общественную и политическую повестку, вокруг которой можно было бы объединить народ. Идея о независимой республике и поиске союзников в Европе как единственной возможности сохранить себя со временем превратилась в самую востребованную. Поскольку за подобное вольнодумие можно было угодить в Сибирь, сведения о членах обществ тщательно оберегались. О существовании пары тайных кружков в родном городке Софии — Берде — свидетельствовали лишь стопки листовок с воззваниями, которые иногда можно было обнаружить в людных местах — у церковной ограды, на постоялом дворе или же на мейдане, где располагался рынок. Если жандармам не удавалось перехватить эти листовки, они мгновенно расходились по городку. Бегло ознакомившись с содержанием, люди сразу же пускали их на растопку — хранение запрещенной литературы грозило арестом.
«И я вас люблю, ориорд София, больше всего на свете»: отрывок из нового романа Наринэ Абгарян «София возвращалась домой»

София ничего не знала о тайном обществе, в котором состояли Геворг с Давидом, но и с расспросами не лезла, потому что не сомневалась, что они ничего не расскажут. Особенно несговорчивым был брат: он вырос в сдержанного и хмурого молодого человека и в душу к себе никого не пускал. После смерти мамы он и вовсе ушел в себя, замкнувшись в угрюмом молчании. Изредка обсуждал с отцом политическую обстановку в стране и мире, но без былого задора, будто бы для проформы. Он был самым неприступным из детей Анастаса — даже ребенком редко плакал и совсем не жаловался, нянечка иногда шутила, что у него не обычное сердце, а высеченное из скалы. Ему это, кажется, льстило, по крайней мере, он не возражал — каменное так каменное, значит, пуля не возьмет.
Давид за две недели пасхальных каникул сильно изменился — коротко постригся, распрощавшись со своими длинными, ниспадавшими почти до плеч вьющимися волосами, и отпустил бородку. Лицо его, красивое и открытое, приобрело незнакомые доселе резковатые черты. Взгляд, ранее казавшийся чуть рассеянным, теперь смотрел прямо и сосредоточенно, линия скул заострилась и вкупе с высоченным лбом и широкими бровями прибавила его облику мужественности и внутренней силы. Выглядел он теперь совсем взрослым, и София поймала себя на том, что стесняется поднять на него глаза. Ее смущал его новый облик, он как будто подчеркивал ощутимую — в семь лет — разницу в возрасте и увеличивал дистанцию между ними. Но радость от того, что она наконец снова видит его, переборола смущение. И когда Давид предложил написать эссе на вольную тему, София, впервые выйдя за рамки установленных между ними трогательно-почтительных отношений, решила уточнить у него полушутя, насколько вольной или даже фривольной может быть выбранная тема.
— На ваше усмотрение, — бросил он, не отрываясь от книги, которую принес с собой и намеревался читать, пока она работает.
София сердито прикусила губу — в его голосе ей почудилось безразличие. Навесив на лицо каменное выражение, она макнула перо в чернила.
— Тогда я напишу о том, как это унизительно, когда тебя волокут по полу за косу, — выпалила она и неожиданно для себя расплакалась.
Он в мгновение ока оказался рядом. Налил воды.
— Сделайте хотя бы пару глотков, ориорд¹ София, уверяю, вам сразу станет легче. Я сейчас сбегаю за помощью...
София схватила его за руку — не надо никого звать! Заикаясь и досадуя на себя за слабость, но не в силах остановиться, она принялась рассказывать сквозь льющиеся потоком слезы, как нагрубила тетушке, обозвав ее старой девой и, возможно, еще каргой, как упала — вы же знаете, Гуле натирает полы до зеркального блеска, невозможно не поскользнуться, — как тетушка пыталась помочь ей подняться, но она мало того что еще выкрикнула что-то гадкое, так еще и про Бога добавила, обозвав его бесчувственным чурбаном, и тогда лицо тетушки исказилось от злости, и она схватила ее за косу и поволокла в чулан.
— Я ведь не глупая, парон² Давид, я понимаю, что тетушка не виновата в том, что мамы больше нет, никто не виноват... Каждый раз, когда я думаю об этом, в памяти всплывает тот несчастный извозчик, который привез к нам тетушку. До сих пор перед глазами чудовищный шрам, тянущийся через его голову... Будто хотели расколоть арбуз, но потом бросили... Не стали добивать, понимаете, не потому, что пожалели, а потому, что решили, что он и так умрет. Мертвый ведь никому ничего не сделает, он всем уже проиграл — таковы правила смерти. И мама тоже проиграла, хотя выглядела словно живая и, если бы не струйка крови, вытекшая из уха, можно было бы подумать, что она спит. Мама проиграла, и у меня такое ощущение, что вместе с ней проиграла и я...
Очнувшись, София поняла, что продолжает сжимать запястье Давида. Она виновато разжала пальцы — простите за фамильярность, я не хотела... Он бережно промокнул платком ей лицо, а потом наклонился и коснулся ее лба губами. И тогда она вскочила, обвила его шею руками и, зарывшись лицом в воротник его рубашки, выдохнула: «Я, кажется, люблю вас, парон Давид». И сквозь оглушительный стук собственного сердца услышала его охрипший от волнения голос: «И я вас люблю, ориорд София, больше всего на свете люблю».
¹ Катнаунц — армянская пасхальная выпечка. ² Ориорд — обращение к незамужней девушке. ³ Парон — господин.
