Рассказ Ислама Ханипаева «Про суп и кризис»

Каждый творческий человек рано или поздно может хапнуть кризис. «Хапнуть» — это, кстати, дагестанское выражение.

Ты не можешь контролировать кризис, он случается, что бы ты ни делал. И он случился со мной в прошлом году. Я не знал, о чем писать. Или знал, но писать не мог. Все мои идеи вдруг стали бесцветными. Если раньше я бежал по списку творческих планов и думал: «Ух как напишу! Ух как покажу всем!», то сейчас я смотрел на него и думал: «Шляпа. Шляпа. И это шляпа. И это тоже».

«Может дело в усталости?» — подумал я. Но ведь предыдущие полгода я ничего не писал. Много всего тогда навалилось. Везде все уладил, даже как-то развеялся и подумал, что вернусь в литературу и застучу по клавиатуре. Но ничего, голяк.

Я дагестанец. Я мусульманин. Я не пью.

Не знаю, зачем эта информация, но, если кто-то решает проблемы с творческим застоем через алкоголь (я знаю пару больших авторов, которые только так и поступают), то у меня этой опции нет. Поймите, я никогда не попадал в такие ситуации! Я не понимаю, как надо действовать если не хочется писать! Если вообще ничего не хочется!

Как-то ночью в глубинах сети я нашел древний форум, начала двухтысячных. Вполне возможно, он был одним из прародителей современных сайтов самиздата. Все, кто хотел, публиковали там рассказы, и среди них были даже неплохие. Но привлек меня форум не этим, а живой веткой обсуждения творческого кризиса. Пока я был школьником, в 2004 году, полсотни человек делились своими мыслями, как преодолеть кризис, — и вот, я читаю их в 2024 году. Советы были те же, что и сейчас: заняться чем-то другим, почитать что-то новое, путешествия. Финальное — от Галины П.: «Мне больше всего помогает стирка! И не машинкой, а руками! Прекрасно очищает мысли — и хочется творить!»

Я посмотрел на небольшую горку нестираной одежды и решил, что не готов к такому опыту. Нужно было думать дальше, и следующую неделю думания эти не вели меня ни к чему. А затем вышла титаническая статья одного очень злобного критика, который диагностировал проблему современной русскоязычной литературы: ее авторы (в основе своей москвичи да питерцы) живут свою столичную жизнь, носят худи, попивают дорогущий кофе и вместо того, чтобы писать хорошие романы, используют литературу для нытья о своей несчастной жизни.

Отчасти с этой позицией я был согласен. Возможно, потому, что живу в Дагестане. Современная проза моих коллег мне тоже в момент знакомства показалась какой-то замкнутой на себе, не знакомой с реальным миром вне кофеен и центров личностного роста. Защитить литературное сообщество решился один из знакомых авторов — представитель автофикциональной прозы, автор книги, каким-то чудом умудрившейся выйти в одном из самых крутых издательств страны и попасть в длинный список «Большой книги».

Ох, досталось же парню. На каждое его предложение ответ был целым абзацем с тремя примерами плохой литературы такого рода и тремя хорошими.

В итоге спор свелся вот к чему: «Или вы, молодой человек, гений, Умберто Эко, или ничего не смыслящий в литературе кретин».

В ответ «молодой человек-писатель» изверг вопрос в духе: «Ну а что тогда делать??? Как спасти литературу??? О ЧЕМ ПИСАТЬ?!»

Ответ был простой (на самые сложные вопросы всегда самые простые ответы):

«Жить эту жизнь. А не сидеть у себя на мягком диванчике из "Икеи". Живите эту жизнь, идите на встречу приключениям, попадайте в проблемы. Решайте их. А темы для книг сами вас найдут».

Ну как-то так.

Критик этот вскоре умер после продолжительной болезни. Насколько мне известно, последней книгой, которая оказалась у него в руках, была моя книга — и, вероятно, осталась недочитанной. Эта информация неважна — просто мне бы хотелось, чтобы он прочитал этот текст до самого конца и сказал:

«Этот парень понял, что я имел в виду».

И я правда понял, и вот как.

Я уцепился за идею жить эту жизнь. Моя-то жизнь и так была полна всяких приключений, но в последние годы, после супружества и рождения детей, я как-то преисполнился диванных настроений. Заскуфился немного. Нужно было что-то менять. Нужно было жить эту жизнь, и благо наступал май, литературный сезон, много поездок, встреч и прочих активностей. Я решил пожить (примерно до октября) более-менее весело. Если обычно я отсиживался в гостинице, то теперь взял за правило каждый день гулять по новому городу. От 40 минут до двух часов. И я гулял. Иногда сам, иногда с коллегами-писателями. Попадал в некоторые приключения, был в интересных местах, встречал необычных людей.

В тот сезон я объездил с выступлениями около 15 городов и всегда хранил тайный план — найти идею, сюжет, зерно новой и неизменно захватывающей истории. Но где-то к началу сентября пришлось признать провал. Не сработал совет грозы всех современных литераторов (даже если многие не знали о его существовании), а потому открытый несколько месяцев назад вордовский документ как был пустым, так и остался.

В ночь перед вылетом в Улан-Удэ я смотрел на белоснежную первую страницу и ничего не писал. Не было ни страха, ни волнения — вообще ничего. Зато было три десятка интересных идей. Интересных несколько месяцев назад, а сейчас каких-то пустых.

«Что изменилось?» — спросил я себя.

«Ничего», — сразу ответил себе.

Действительно, ничего не поменялось. Книги продаются, куча положительных отзывов, ни одного провала в коммерческом смысле, ни одной плохой книги, судя по оценкам читателей. 

А потом я собрал рюкзак, попрощался с супругой, геройски дождавшейся часа ночи, посмотрел на спящих детей, вызвал такси и направился в аэропорт. Мне предстояло три часа лететь в Екатеринбург и оттуда еще шесть до Улан-Удэ.

Я выругался и вошел в наш аэропорт.

Прилетел в конечный пункт я, само собой, в состоянии «в хлам». Заселился, выспался, пошел на открытие, там меня представили «флагманом» бурятского книжного салона. Сразу встретился с читателями и удивился: 30+ человек. На следующий день удивился во второй раз: на писательском мастер-классе тоже около 30 человек, с умными вопросами, со страстными глазами. Этим ребятам определенно было что сказать. И особенно женщине 45 лет, имени которой я, к сожалению, не помню. Она мало что понимала в современном литературном процессе, но ей хотелось, знаете... вступить с этим миром в первый контакт. В первый творческий контакт. Ей хотелось сказать что-то этому миру и об этом мире.

Мой добрый друг критик Константин Мильчин сказал, возможно, простую, но абсолютно точную фразу (для меня, по крайней мере, даже если это бьет по современной отечественной литературе): «Книгу надо писать так, чтобы попытаться остановить этой книгой мир».

Эта женщина точно собиралась остановить мир. И вопросы ее были конкретные: как отправить читателя на «бросок с прогибом», выражаясь дагестанской борцовской терминологией? как уложить его на туше своим текстом?

Читатели про такие книги обычно говорят: она вспахала меня.

Короче... я испытал зависть к этой начинающей писательнице и был изумлен, что испытываю это чувство. Знаете, будто профессор математики в каком-нибудь фильме, встретивший гениального студента. Но я завидовал не ее идеям или мастерству, а ее стремлению написать текст, который... сделает что-то важное.

«Надеюсь, у нее получится», — думал я, сидя в машине и смотря на красоты Бурятии. Меня везли посмотреть Байкал.

«О чем думаете?» — спросил местный краевед, старичок-бурят.

И я все рассказал. И про свой кризис непонятно чего, и про женщину. Говорил я, наверное, с полчаса, а он все молчал и слушал, иногда кивал, иногда качал головой. Когда я закончил, он взялся за свою седую бороденку и о чем-то задумался. Я ожидал невероятно мудрых и одновременно простых мыслей, что мне помогут, но в ответ услышал:

«Ну и мысли у вас. Много чем голова забита».

И больше ничего не сказал.

Затем мы подъехали к деревушке у озера Байкал. Вышли из машины и направились к абсолютной красоте. Было прохладно, свежо, озеро было невероятно прозрачным. Не помню, промочил ли я ноги, но помню, что палочкой написал на песке: «Здесь был я». Не знаю зачем, но написал и сфоткал.

По дороге обратно мы посетили что-то вроде храма с довольно внушительным памятником буддистскому божеству. Одна из коллег-издателей страстно выполнила все обряды, покрутила барабаны, что-то произнесла, везде, где надо, поклонилась и посмотрела на меня, мол, чего стоишь и ничего не делаешь.

Я извинился, объяснил, что мусульманин.

— Все так строго?

— Ага. Даже в шутку нельзя.

Зато я для интереса покрутил барабан (надеюсь, он так называется!). Эстетически и на уровне слуха очень приятно.

Мы вернулись в машину и через полтора часа были в гостинице. Я все еще оставался в своих размышлениях о природе творчества. Вновь открыл ноутбук и в нем пустой вордовский файл. Смотрел то на него, то на окно. Думал, как прошел мой литературный сезон. Столько городов, столько замечательных встреч с читателями и книжными людьми, даже в приключения попал. Но по итогу середина сентября — и ничегошеньки.

Я даже открыл свою страницу на агрегаторе рецензий. Посмотрел на четыре свои книги и подумал: «А ну ее, эту великую книгу». И литературу туда же. Может, я сказал уже все, что хотел сказать этому миру? Я вернул Дагестан на литературную карту страны. У меня неплохие тиражи, литературные премии, может, самое время завершить писательскую карьеру? Ну или сделать паузу на десяток лет. Иные больше одной книги за жизнь не пишут, а у меня целых четыре. Мне не на что жаловаться.

В общем, думая о том, что, возможно, я горел ярко, но быстро. И направился в местный досуговый центр на официальное закрытие литературного фестиваля. Зал был полон — не только и не столько чиновниками, бюджетниками, сколько обычными людьми. Больше я не удивлялся: Бурятия это что-то с чем-то. И об этом я сказал со сцены, когда пришла моя очередь. Подписал еще несколько книг для читателей и собирался вернуться в гостиницу поспать: рано утром самолет. Но организаторы сказали, что сейчас состоится музыкальный концерт.

В этот момент я еще больше захотел уйти.

А потом сказали, что это семейная пара, исполняющая какую-то свою, ни на что не похожую музыку на бурятском языке. Мне даже показали их: симпатичная семья, с грудным ребенком!

Я сдался и сел в конце зала. А потом они запели. И это было прикольно. Иногда весело, иногда немного грустно. Мне нравилось все, что я слышал, и одновременно все было непонятно. А народ улыбался и хлопал паре, сидевшей на стульях. Она пела, а он играл на гитаре, и каждая песня была спокойной. И в самом конце они спели свой, кажется, главный хит. И он тоже был прекрасен. Невероятно душевная песня, которую я слушал, думая о том, что она, наверное, о любви. О чем еще быть песне такой пары?

— Она про суп, — произнес человек, сидевший рядом. Я посмотрел вбок и увидел ту самую писательницу.

— А?

— Это песня про суп.

— Не понял. Они поют про суп?

— Да, про суп из бурятской национальной кухни. О том, какой он приятный на вид, какой у него запах, как пар от него поднимается, какой он вкусный и как приятно в кругу семьи его есть. Вот.

***

Я летел домой с разными мыслями — и про свое, творческое, и про что-то другое, бытовое. Но где-то в полете я поймал себя на мысли, что я вот сижу тут и тужусь, пытаюсь родить великую книгу, и ничего не выходит. А где-то там, в Улан-Удэ, семейная пара поет песню о любимом супе — и делает это так красиво и душевно, что никакими миллионными прослушиваниями или великим хитом их мозги не забиты.

И тут же я вспомнил слова краеведа: «Ну и мысли у вас. Много чем голова забита».

И правда — просто и мудро.

Когда капитан самолета объявил, что мы начинаем приземление и через полчаса сядем в Махачкале, я дописывал уже пятую страницу. Я писал новую книгу о легком и легко.