T

Письма из эмиграции

Что русские интеллигенты писали о загранице, а иностранцы — об СССР


Многие россияне приняли решение уехать из страны на время военной спецоперации в Украине. Русские и советские граждане за последние 100 лет мигрировали не раз — и вынужденно, и по собственной воле. Мы попросили Арена Ваняна, независимого исследователя и автора телеграм-канала «Арен и книги», изучить, что писали наши соотечественники из-за рубежа и с какими впечатлениями иностранные интеллигенты уезжали из России.

1

2

Уильям Буллит

Вальтер Беньямин

3

4

Памела Трэверс

Пьер Паскаль

5

6

Ларисса Андерсен

Нина Берберова

7

8

Марина Цветаева

Борис Поплавский

Иностранцы
в СССР

1

Уильям Буллит

Дипломат Уильям С. Буллит, Нью-Йорк. Bettmann / Getty Images

Дипломат Уильям Буллит впервые посетил Россию в 1919 году. По поручению президента США и премьер-министра Великобритании Буллиту предстояли переговоры с советским правительством. В Петрограде Буллита и его коллег встретили Зиновьев, Чичерин и Литвинов; потом все, кроме Зиновьева, отправились в Москву на переговоры с Лениным. В Москве делегация Буллита пробыла три дня, и все эти дни их угощали икрой и хлебом. Новая Россия произвела на него впечатление. Американскому правительству он телеграфировал: «Если бы Вы видели то, что я увидел за эту неделю, и говорили бы с людьми, с которыми разговаривал я, Вы бы не успокоились, пока бы не заключили мир с ними». А в письме своему знакомому писал: «После России Шекспира надо читать иначе». Тем не менее его переговоры не увенчались успехом; правительства США и Великобритании все еще надеялись, что белые свергнут большевиков, и Буллит покинул дипломатическую службу.

Новый Эрмитаж на Миллионной улице в Ленинграде, спроектированный немецким архитектором Лео фон Кленце, снимок примерно 1925 года. Hulton Archive / Getty Images

В 1933 году СССР и США установили дипломатические отношения, и пока одни спешно покидали Россию, Буллит в нее вернулся — на этот раз в роли посла. Его русские друзья тотчас принялись поздравлять с этим назначением, а Буллит в ответ выражал надежду, что скоро они «вместе займутся поглощением водки и икры». Советские газеты писали, что в Москву прибыл «давний друг Советского Союза», «партнер самого Ленина по переговорам», и Буллит говорил друзьям, что «учитывая нынешнее положение Ленина в России, которое мало чем отличается от положения Иисуса Христа в христианской церкви, эти слова Ленина примерно как личная похвала Господа, записанная в Евангелии от Марка». Буллит пробыл в России всего три года, но успел за это время возродить светскую жизнь: устраивал грандиозные маскарадные вечеринки в здании американского посольства (дипломаты называли его «цирком Билла Буллита», поскольку для вечеринок арендовались медведи из московского цирка), созывал знакомых и незнакомых людей на неформальные кинопоказы, постоянно ходил во МХАТ, водил дружбу с балеринами, генералами и писателями (особенно с Михаилом и Еленой Булгаковыми), устраивал бейсбольные матчи на берегу Москвы-реки и без стеснения критиковал сталинское правительство.


Москва в середине 1920-х. Fine Art Images / Heritage Images / Getty Images

Со смертью Кирова в 1934 году в России усилились чистки, и Буллит стал замечать, как его окружение редеет. Один из арестованных писал ему, чтобы он не пытался спасти его, «иначе он наверняка будет расстрелян». 1 мая 1935 года Буллит писал Рузвельту: «Террор здесь не прекращался, но сейчас он сделался так интенсивен, что в страхе пребывают и самые ничтожные, и самые могущественные из москвичей. Я не могу, конечно, ничего сделать для того, чтобы спасти хоть одного из них». Аресту и высылке, рассказывал он, подверглись все, кто учил японский язык в Ленинграде, и все, кто лечил зубы иностранным дипломатам в Москве. А единственное, чем теперь можно помочь русским друзьям, — это не общаться с ними. В 1936 году Буллита перевели на должность посла США во Франции.

О впечатлениях от Ленина и Сталина:

«Когда я говорил с Лениным, я чувствовал присутствие великого человека; со Сталиным я чувствовал, что говорю с жилистым цыганом, чьи чувства выходят за пределы моего опыта».

О русских и иностранцах:

«Кроме балетных девушек и других агентов НКВД, которым приказано заводить контакты с дипломатическим корпусом, любой русский знает, как нездорово разговаривать с иностранцами; если иностранец заговаривает первым, русские исчезают».



Об очередной вечеринке в американском посольстве весной 1935 года:


«Безусловно, это был лучший прием в Москве со времени Революции. Мы достали тысячу роз в Хельсинки, заставили до времени распуститься множество березок и устроили в одном конце гостиной подобие колхоза с крестьянами, играющими на аккордеоне, с танцовщиками и всяческими детскими штучками (baby things) — птицами, козлятами и парой маленьких медвежат».



2

Вальтер Беньямин

Немецкий философ и писатель Вальтер Беньямин / ullstein bild via Getty Images

Вальтер Беньямин — немецкий философ, теоретик культуры, литературный критик, писатель и переводчик — провел два зимних месяца в Москве в 1926-1927 годах. Он вел подробный дневник, на основе которого по возвращении в Берлин написал серию эссе о Москве и советской культуре того времени. Главной причиной поездки Беньямина в Москву стала влюбленность в Асю Лацис — латышскую актрису и коммунистку, с которой он познакомился на Капри в начале 1920-х. Кроме того, Беньямин долго размышлял, следует ли ему вступать в коммунистическую партию, но два зимних месяца в Москве разубедили его в этом, даже несмотря на то, что советская Россия была страной, в которой «интенсивность бытия не имеет аналога в Европе».


В позже опубликованном «Московском дневнике» Беньямин описал русскую театральную и литературную жизнь того времени, цензуру в кинематографе, московские музеи. Кроме того, он посещал рабочие клубы, народные суды, фабрики, Сухаревский рынок, писал о московских пивных и трамваях, об уличных торговках, беспризорниках и нищих, которые, по его мнению, были самой «стабильной структурой» русского общества.


Об облике Москвы 1920-х:

«В первые дни я почти полностью поглощен трудностями привыкания к ходьбе по совершенно обледеневшим улицам. Мне приходится так пристально смотреть под ноги, что я мало могу смотреть по сторонам. Дело пошло лучше, когда Ася вчера к вечеру (я пишу это 12-го) купила мне калоши».



О книжных магазинах и мальчике-попрошайке:


«Я пошел вниз по Кузнецкому Мосту и смотрел книжные магазины. На этой улице находится (судя по виду) самый большой книжный магазин Москвы. Я видел в витринах и иностранные издания, правда по неслыханным ценам. Русские книги практически без исключения продаются не переплетенными. Бумага здесь в три раза дороже, чем в Германии, она главным образом импортная, и на оформлении книг явно экономят как могут. По пути я купил — поменяв деньги в банке — горячий пирог с мясной начинкой, которые здесь повсюду продают на улицах. Через несколько шагов на меня налетел мальчишка, которому я дал кусок пирога, когда наконец понял, что он хочет не денег, а хлеба».

О московских часовщиках:

«Мне кажется, что такого количества часовщиков, как в Москве, нет ни в одном городе. Это тем более странно, что люди здесь не слишком ценят время. Но тому есть, видимо, исторические причины. Если обратить внимание на то, как они движутся по улицам, то очень редко можно увидеть спешащего прохожего, разве что когда очень холодно. Из-за полной несобранности люди ходят какими-то зигзагами. (Чрезвычайно показательно, что, как рассказал мне [Бернхард] Райх, в каком-то клубе висит транспарант, на котором написано: Ленин сказал, что время — деньги. Чтобы высказать эту банальную истину, здесь требуется ссылка на высший авторитет.) В этот день я забрал из ремонта починенные часы».



3

Памела Трэверс

Памела Трэверс в роли Титании в постановке «Сон в летнюю ночь», 1929-й год. Atomic / Legion Media

В 1932 году английская писательница Памела Трэверс, будущий автор знаменитого романа «Мэри Поппинс», посетила Советский Союз по туристической путевке «Интуриста». Она отправилась в Ленинград и Москву в компании британских левых интеллектуалов, бизнесменов и рядовых горожан. В их планы входило еще посещение Нижнего Новгорода, но по неизвестным причинам этого не случилось.

Трэверс, в отличие от других европейских интеллектуалов тех лет (взять хотя бы того же Беньямина), не задавалась вопросом, вступать ей в коммунистическую партию или нет. Она изначально скептически относилась к коммунистам и тем более к большевистскому проекту. А по посещении Советского Союза окончательно убедилась, что жизнь, описанная в буклетах «Интуриста», отнюдь не походила на голодную и нищую жизнь, которая воцарилась в Москве и Петрограде с 1917 года. Но более всего ее раздражало, что советские гиды — как правило, боевитые женщины-пролетарки — не спускали надзора с британцев, словно боялись, что они увидят больше, чем им было дозволено увидеть. Свою книгу «Московская экскурсия», написанную спустя два года по завершении поездки, она начала со следующего вопроса: «Я хотела бы знать, неужели все туристы в глубине души подозревают, что их водят за нос?» С подобной иронией и скепсисом она и описала Советский Союз.




О религиозности русского народа:

«​​Исаакиевский собор превращен в антирелигиозный музей. Что ж, варварский decor отлично подходит для этой новой задачи. Директор-фанатик (каждый второй в России — директор чего-нибудь) воздвиг пирамиду доказательств того, что Бога не существует. Он демонстрировал нам орудия церковных пыток и мумифицированные тела пастухов и дровосеков — бесспорное свидетельство того, что не надо быть святым, чтобы после смерти сохраниться в отличном состоянии на многие века; а также фотографии священников, благословляющих царских военачальников, правда, мы так и не поняли, с какой целью, поскольку его английский был скорее ближе к русскому. <...> Очевидно, Советы озабочены не столько атеизмом, сколько тем, как бы, свергнув одного Бога, превознести другого — Человека — и утвердить идеальный Рай здесь и сейчас, Небеса на земле, Ленин как икона, и хор ангелов Коммунистической партии. Нет народа более исконно религиозного, чем русские, — просто ныне они обратили свою веру в новом направлении».



О фанатичных женщинах и русском терпении:

«Вчера в магазине Торгсина я повстречала одну женщину. Она выглядела серой и измученной, но в глазах ее сиял столь знакомый мне странный фанатичный блеск. Я была в Америке, рассказала она, и вернулась в Россию после Революции. Вера этой женщины в советский режим безгранична. „Мы способны вытерпеть настоящее, — заявила она с гордостью, — ради будущего“. Она подробно и доброжелательно отвечала на мои испытующие вопросы. Почему она верит в то, что хорошие времена на самом деле наступят? Какие свидетельства говорят в пользу этого? Ну, таких признаков пока немного, это правда. Надо подождать. И тогда им воздастся. Невозможно, чтобы Советское государство потерпело неудачу. Они должны ждать. Да, они часто голодают и вдобавок мерзнут, но к чему жаловаться: зато у них есть работа! А много ли стран в мире могут этим гордиться?

Женщина уверенно повторяла лозунг за лозунгом. Я уже научилась их узнавать. Самый главный — „У нас есть работа“. Работа! Мы на Западе считаем, что тепло и пища — воздаяние за труд, а здесь труд заменяет и то, и другое. Я начинаю понимать почему. В России иметь работу, рабочее место — это признак социальной значимости. Служить Государству — высочайшая моральная доблесть, Государство прекрасно сознает это и использует с максимальной для себя выгодой. Наверное, ранние христиане чувствовали во времена гонений то же самое. Убеждение в истинности своей веры насыщало их желудки, а согревало пламя, горевшее в их сердцах. Разница и в самом деле невелика. Новая Россия исповедует ту же доктрину лишений. Тем временем мир изнывает от изобилия. Зачем нам отказываться от еды? Страна, которая первой села за пиршественный стол, будет руководить миром.

Сегодня гид рассказала мне, как одна туристка в конце поездки захотела подарить ей пару теплых чулок. „Представляете! Какое оскорбление!“ При этом девушка была так скудно и не по погоде одета! Но эти люди готовы терпеть все».



О Москве и ее стремлении на Восток:

«Священная Москва! Как она кипит и пузырится — в солнечных лучах луковицы-купола переливаются всеми цветами радуги, а ночью кажутся бледными светящимися сферами на фоне звездного неба! Этот поразительный город похож на гигантские кинодекорации. Трудно привыкнуть к его азиатской тяге к окружности. В Ленинграде я этого почти не замечала, но здесь стремление России на Восток становится явным. Это движение в обратном направлении, против часовой стрелки, вопреки всем резонам — ведь весь остальной мир уверенно шагает на Запад».



4

Пьер Паскаль

Французский историк, филолог-славист и переводчик Пьер Паскаль в Москве, 1917 год. Личный архив Micheline и Roch Pascal

В декабре 1933 года Советский Союз покинул французский славист, коммунист и политический деятель Пьер Паскаль. Его пребывание в Москве началось в 1916 году, когда в возрасте двадцати пяти лет он был назначен во французскую военную миссию в России. Став свидетелем революционных перемен, он не захотел покидать Россию и провел в ней семнадцать лет. За это время он прошел путь от революционного романтизма до сомнения в большевизме, разрыве с коммунизмом и внутренней эмиграцией от политический событий, особенно с приходом к власти Сталина. Паскаль работал в Наркомате иностранных дел и некоторое время (1918–1930) был секретарем наркома иностранных дел Георгия Чичерина, а в последние годы в СССР посвятил себя изучению русской истории и религии. По возвращении во Францию он защитил две докторские диссертации о протопопе Аввакуме и начал преподавать русский язык и литературу в Лилльском университете (1936-1937), в Школе восточных языков в Париже (1937–1950), в Сорбонне (1950–1960).


Москва и Мосторг (ЦУМ) в 1925 году.
KEYSTONE-FRANCE Gamma-Rapho via Getty Images

Паскаль, помимо всего, еще и внимательно следил за литературной жизнью в СССР. Он высоко ценил поэму «Двенадцать» Блока, часто гостил у Бердяева, вплоть до его высылки в 1922 году (позже они встретились в Париже), в 1918 году слушал стихи Есенина в авторском исполнении, а в 1925-м — шел за его гробом, с 1925 года дружил с Борисом Пильняком, самым известным из писателей-«попутчиков». В 1933 году Пильняк (единственный из русских друзей) провожал Паскаля на перроне Белорусского вокзала. Паскаль был вынужден покинуть Россию по настоянию супруги, Женни Паскаль. Сейчас уже очевидно, что если бы они не уехали, то репрессии 1937-1938 годов неминуемо задели бы их. Все советские годы Паскаль вел дневник, который по частям публиковался во Франции начиная с 1975 года.


О закрытости русских:

«​​Мадемуазель Ушакова сообщила, что и у нее три племянника или кузена; два были тяжело ранены, один больше не может пользоваться рукой и состоит при Генштабе, у другого парализован позвоночник; только один смог вернуться на фронт и был трижды ранен. Еще один родственник убит в чине полковника. Во Франции мне только об этом и твердили бы. Здесь такое считается естественным. Нам никогда не понять этого народа, ибо он слишком закрыт».

О подаяниях:

«​​Нищий попросил у меня подаяния, обратившись „товарищ“. Я в белом воротничке, галстуке, мягкой шляпе. В таких случаях я всегда подаю (если называют „барином“, то не подаю). Обращенье „товарищ“ — знак того, что бедняк не держит на меня зла, это лишнее доказательство любви, которой взыскует русский народ».


О русской душе:

«​​Сатана и Бог поочередно играют русской душой, потому что она не сопротивляется ни тому, ни другому».

Русские за границей

5

Ларисса Андерсен

Поэтесса Ларисса Андерсен в костюме для авторского — «Гавайского» — танца, 1940-е. Фото из книги «Одна на мосту»


Ларисса Андерсен родилась в 1914 году на дальневосточной окраине Российской империи, в Хабаровске, в семье офицера-артиллериста. В 1920 году семейство перебралось во Владивосток, а в 1922 году бежало от Красной армии в Харбин. Сейчас сложно представить, но тогда эмигрантский Харбин жил по русскому укладу: вместо революционных лозунгов на улицах висели вывески с «ять», в институтах, гимназиях и школах преподавали на русском языке, университеты устраивали балы, спектакли и концерты, а высокообразованные люди, бежавшие из России, работали вместе с бедняками. «Именно там, в эмиграции, особенно среди молодежи, — вспоминала Андерсен, — бесклассовое общество получилось само собой». А еще Китай тех лет — один из центров русской культурной эмиграции. С 1918 по 1947 год в Харбине и Шанхае было издано около 200 поэтических сборников на русском языке. В Харбине Андерсен стала участницей литературного кружка «Молодая Чураевка», там же познакомилась с Николаем Рерихом и Александром Вертинским.


Демонстрация китайцев на улицах Харбина после оккупации города японскими военными, 1932 год / ullstein build via Getty Images

С осени 1933 года Андерсен была вынуждена переехать в гигантский муравейник на Вампу, или «восточный Париж», — в Шанхай. Там она выучила английский и больше 20 лет занималась танцами, изредка отвлекаясь на стихи. Андерсен выступала в маленьких кабаре, ночных клубах, в дансинг-холлах, участвовала в оперных постановках и даже играла в опереттах, подрабатывала «живым» манекеном во французском салоне, участвовала в местном показе мод, показывала сольные номера в элитных клубах, в том числе во Французском и Английском, несколько раз ездила с гастролями в Японию и в конце концов стала самой высокооплачиваемой танцовщицей Шанхая.

Велосипедист перевозит стулья, 1923 год / Hulton-Deutsch Collection CORBIS Corbis via Getty Images

С 1945 года начался китайский «исход» русских людей. Андерсен сначала пыталась уехать в Канаду, затем в Бразилию, но в итоге была вынуждена задержаться в Шанхае еще на одиннадцать лет. Только в 1956 году, выйдя замуж за француза, служившего в судоходной компании, она смогла покинуть Китай. На три года супружеская чета обосновалась в Мадрасе, затем некоторое время жила в Марселе, Сайгоне и на острове Таити. Андерсен занималась йогой, интересовалась агни-йогой, теософией, вела большую переписку с митрополитом Кириллом Болгарским, десять лет не ела мяса, научилась вождению автомобиля, освоила индийские танцы, сама преподавала йогу, делала пожертвования в индокитайские приюты, рисовала и продолжала писать стихи, но с большими «паузами» и в стол. Писала всегда по-русски, хотя уже владела к тому времени английским и французским.


Французские студенты на демонстрации перед Пантеоном в Париже. Они протестуют против решения правительства закрыть юридический факультет Парижского университета из-за возражений студентов против назначения нового профессора, 4 апреля 1925 года
Bettman/Getty Images

В 1970 году Андерсен осела во Франции. Она успела подружиться с поэтом и мемуаристкой Ириной Одоевцевой, редактором «Русской мысли» Зинаидой Шаховской, писателем Борисом Зайцевым. И куда чаще прежнего писала стихи. «Написать стихотворение, — говорила она, — все равно что составить японский букет. Больше нужно отбросить, чем оставить». Ларисса Андерсен прожила до 102 лет и умерла в 2012 году в маленьком французском городке Иссанжо.

О старом Харбине:

«Харбин — особенный город. Это сочетание провинциального уюта с культурными возможностями я оценила позднее, когда из него уехала. И не только потому, что там остались мое детство, ранняя юность. В Харбине действительно было все, что нужно для молодежи; спорт, купание, яхты, поездки на железнодорожные станции, ютившиеся среди зелени сопок с прозрачными речками и ручьями в долинах. Зимою — коньки, сани, салазки, переезды через реку по льду на специальных двухместных санках, которые китайцы отталкивали шестом. На другом берегу ждали маленькие теплые рестораны с пельменями или с пирожками».

О буднях танцовщицы в Шанхае:

«Из кабачка я вскоре ушла — заболела брюшным тифом и провалялась довольно длительное время в голодовке. Это меня и спасло, как сказал позже доктор. А потом снова вернулась к танцам. Для заработка даже театральная труппа, почти в полном составе, включая балет, музыкантов и певцов, вынуждена была время от времени заниматься „халтурой“. Мы ездили в маленькие поселения, которых было великое множество вокруг Шанхая, туда, где имелись небольшие залы со сценой или просто с дощатыми подмостками. Останавливались в дешевых, довольно неопрятных гостиницах. Танцевали что-нибудь „легонькое“, без затей. Летом безумно страдали от жары. До сих пор помню свой зеленый костюм, от которого я вся позеленела — пот тек ручьями. Но это была мелкая неприятность, случались и более крупные. В одном из поселков хулиганы обстреляли сцену из рогатки битым стеклом, только по счастливой случайности никто из нас не поранился».


О помощнице китаянке:

«Однажды с помощью моей верной помощницы китаянки Бетти, на которой держался весь костюмированный гардероб, я успела выступить за одну ночь в пяти местах. Помню, тогда неплохо заработала. Впрочем, с деньгами я никогда не дружила, могла легко спустить их на приглянувшуюся в антикварном магазине статуэтку или инкрустированную шкатулку, а потом занимала у той же Бетти, которой платила сама. Преданнее подруги у меня не было, ее даже прозвали моей Пятницей, хотя и сплетен на наш счет тоже хватало. Что поделаешь, так устроены люди, иначе им скучно жить. Бетти однажды приезжала ко мне во Францию, когда мы с Морисом [муж Андерсен] уже поселилась в Верхней Луаре. А вот я к ней в Шанхай не успела. Она умерла в конце 80-х, чуть-чуть не дожив до весны, а мы так мечтали вместе полюбоваться расцветающими магнолиями».

6

Нина Берберова

Нина Берберова с мужем Владиславом Ходасевичем в Сорренто, 1924 год. Фото из личного архива

Нина Берберова — поэтесса, мемуаристка, литературовед — прожила 92 года. Она застала Петербург, охваченный революцией, обнищавший Берлин двадцатых годов, оккупированный Париж и благополучный послевоенный Нью-Йорк. Трижды была замужем. Публиковала стихи, рассказы, романы, критические заметки и эссе, но более всего прославилась скандальной автобиографией «Курсив мой». В ней она описала все перечисленные города, исторические события, друзей и знакомых, весь ХХ век глазами русского интеллигента. Автобиография впервые была опубликована в 1969 году на английском, а на русском языке издавалась в Мюнхене в 1972 году и затем в Нью-Йорке в 1983 году.

О слезах Бунина:

«Декабрь 1939. Застряли ночью в Париже, поздно было ехать домой. Поехали к Бунину ночевать, на улицу Оффенбах. Он один в квартире. Вера Ник. в отъезде. Он выпил, и Н.В.М. выпил, и, кажется, я тоже слегка выпила. Он уложил нас в комнате Галины Ник. Кузнецовой, где стояли две узкие одинаковые кровати, но мы довольно долго (часов до трех) еще бродили все трое по квартире и разговаривали. В комнате В.Н., на ее письменном столе, лежал ее знаменитый дневник (Алданов мне однажды сказал: „Бойтесь, Н.Н.! Она и вас туда запишет!“). Страница была открыта. На ней круглым детским почерком было выведено: „Вторник. Целый день шел дождик. У Яна болел живот. Заходил Михайлов“.

Мне это напомнило дневник, который вел отец Чехова в Мелехове: „Пиона в саду распустилась. Приехала Марья Петровна. Пиона завяла. Марья Петровна уехала“.

Мы сидели у Бунина в кабинете, и он рассказал все сначала (и до конца) про свою любовь, которой он до сих пор мучается. К концу (они оба продолжали пить) он совсем расстроился, слезы текли у него из глаз, и он все повторял: „Я ничего не понимаю. Я — писатель, старый человек, и ничего не понимаю. Разве такое бывает? Нет, вы мне скажите, разве такое бывает?“

Н.В.М. обнимал его и целовал, я гладила его по голове и лицу и тоже была расстроена, и мы все трое ужасно раскисли. В конце концов улеглись. Утром уехали, он еще спал».


Об умирающих от голода русских писателях:

«Январь 1940. Нищая, глупая, вонючая, ничтожная, несчастная, подлая, все растерявшая, измученная, голодная русская эмиграция (к которой принадлежу и я)! В прошлом году на продавленном матрасе, на рваных простынях, худой, обросший, без денег на доктора и лекарство умирал Ходасевич. В этом году — прихожу к Набокову: он лежит точно такой же. В будущем году еще кого-нибудь свезут в больницу, собрав деньги у богатых, щедрых и добрых евреев. (Принесла Наб. курицу, и В. сейчас же пошла ее варить.)

Биянкур — пьяный мастеровой; пятнадцатый округ Парижа — скопище всех слез, всей пошлости, всех „белых мечтаний“. Шестнадцатый: крахмальный воротничок на сморщенной шее всесветного жулика, меховое манто, женские болезни, долги, сплетни и карты. Медон, Аньер и все пригороды с их сорока сороками, где нас только терпят, где на кладбищах скоро от нас не будет места!»


Об оккупированном Париже:

«Июль 1940. Ездила в Париж на велосипеде. Когда-то казалось: хорошо быть Петербургу пусту (это когда на Васильевском острове коза паслась). Петербургу, но не Парижу. Парижу идет быть муравейником или ульем. И вот он стал пуст, как когда-то Петербург.

И в этой новой тишине на Елисейских Полях раздается голос: это спикер в кино на немецком языке комментирует „вохеншау“ („Еженедельное обозрение“, нем.). Вхожу. В темном зале почти полно. На экране показывают, как прорвали линию Мажино, как взяли полмиллиона пленных, как бились на Луаре, как в Компьене подписывали мир и как в Страсбурге и Кольмаре население встречало немцев цветами. Потом Гитлер приезжает на Трокадеро и оттуда смотрит на Эйфелеву башню. И внезапно он делает жест... Жест такой неописуемой вульгарности, такой пошлости, что едва веришь, что кто-либо при таких обстоятельствах вообще мог его сделать: от полноты удовольствия он ударяет себя по заднице и в то же время делает поворот на одном каблуке.

Сначала мне хотелось громко вскрикнуть от стыда и ужаса, потом стало смешно от колокольного звона Страсбургского собора и духовой музыки... Рядом хихикали парочки, обнимались и целовались в полумраке».


7

Марина Цветаева

Марина Цветаева с мужем и детьми, Прага, 1925 год
Fine Art Images / Heritage Images / Getty Images

В 1922 году Цветаева покинула Россию. Сначала она отправилась с дочерью Ариадной в Берлин и встретилась с мужем Сергеем Эфроном, затем семья жила до 1925 года под Прагой, а после рождения сына Георгия переехала в Париж. В эмиграции Цветаева перебивалась случайными заработками: читала лекции, писала статьи, занималась переводами. В 1926 году возобновилась ее переписка с Борисом Пастернаком и Райнером Марией Рильке; последнего Цветаева лично не знала, но их переписка осталась одним из важнейших документов в истории литературы ХХ века. А в 1928 году она опубликовала последний прижизненный и самый знаменитый сборник стихов — «После России. 1922–1925».

Люди проходят мимо кафе Konig на улице Унтер-ден-Линден в Берлине, 1925 год. General Photographic Agency / Getty Images

В 1932 году Сергей Эфрон был завербован НКВД. Весной 1937-го он и дочь Цветаевой вернулись в СССР. Летом 1939-го вернулась в Россию вместе с сыном и сама Цветаева. Возвращение в СССР покалечило ее жизнь еще сильнее, нежели эмиграция. Уже 27 августа 1939 года была арестована по обвинению в шпионаже ее дочь Ариадна; ее приговорили к восьми годам исправительно-трудовых работ; по освобождении в 1947 году она вновь была арестована и на этот раз приговорена к бессрочной ссылке в Красноярск; она была освобождена только в 1954 году, уже по смерти Сталина, и говорила о себе, что «прожила не свою жизнь...». Муж Цветаевой, Сергей Эфрон, тоже был вскоре арестован, несмотря на вербовку, — 10 октября 1939 года, а спустя год расстрелян. В августе 1941 года, уже с началом вoйны, Цветаева уехала с сыном в эвакуацию в Елабугу, где в состоянии депрессии покончила с собой. Ее сын Георгий Эфрон погиб на фронте в 1944 году.

Берлин, 1923 год. Alfred Gross / ullstein bild via Getty Images

О Германии и немцах:

(из дневниковых записей)

«В Германии меня прельщает упорядоченность (т. е. упрощенность) внешней жизни, — то, чего нет и никогда не было в России. Быт они скрутили в бараний рог — тем, что всецело ему подчинились».


О рождении сына в Праге:

(из письма Борису Пастернаку 14 февраля 1925)

«Если бы я умерла, я бы Ваши письма и книги взяла с собой в огонь — (в Праге есть крематорий) — уже было завещано Але, чтобы вместе сгореть — как в скитах! Я бы очень легко могла умереть, Борис, — все произошло так неожиданно: в последнем доме деревни, почти без врачебной помощи. Мальчик родился в глубоком обмороке — 20 минут откачивали. Если бы не воскресение, не Сережа дома (все дни в Праге), не знакомый студент-медик — тоже все дни в Праге — мальчик бы, наверное, погиб, а может быть, и я.

В самую секунду его рождения — на полу, возле кровати загорелся спирт, и он предстал во взрыве синего пламени. А на улице бушевала метель, Борис, снежный вихрь, с ног валило. Единственная мятель за зиму и именно в его час!

Мальчик хороший, с прелестными чертами, длинные узкие глаза, точеный носик, по всем отзывам и по моему чутью — весь в меня. А ресницы — золотые.

Мой сын — Sonntagskind, будет понимать речь зверей и птиц и открывать клады. Я себе его заказала».


О читателях в парижской эмиграции:

(из записных книжек и тетрадей)

«Читателя в эмиграции нет. Есть — на лучший конец — сто любящих. (NB! Гораздо больше, но 1) я их не знаю и не вижу 2) они — хоть тысячи! — для меня ничего не могут, потому что у читателя в эмиграции нет голоса. Для полной справедливости скажу, что на мои рядовые вечера — именно на вечера — чтения: без всяких соблазнов! выхожу и читаю — годы подряд приходили все те же — приблизительно 80–100 человек. Я свой зал знала в лицо. Иные из этих лиц, от времени до времени исчезали: умирали.)».

8

Борис Поплавский

Поплавский родился в 1903 году в зажиточной семье в Москве, получил образование во Французском лицее Филиппа Неррийского, свободно говорил и читал на французском. Революция вынудила его вместе с отцом переехать на юг России, но уже в 1920 году они уехали в Константинополь, где поселились в доме армянского патриарха, а еще через год перебрались в Париж, в бедную гостиницу на улице Жакоб. В эмиграции Борис учился живописи, ездил в Берлин, знакомился с Андреем Белым и Маяковским, слушал лекции в Сорбонне, увлекался теософией и скаутизмом, провел немало часов в библиотеках, занимался боксом, посещал кафе на Монпарнасе, общался с другими представителями русской эмиграции, в том числе с Зинаидой Гиппиус, Дмитрием Мережковским и Владиславом Ходасевичем, время от времени злоупотреблял наркотиками, в основном гашишем и кокаином, носил темные очки с тельняшкой, а также писал стихи и прозу. «Не то атлет, не то дьячок», — говорили о нем.


Вид на базилику Святой Софии в Турции, 1922 год. Smith Collection / Gado / Getty Images

Первые стихи Поплавский опубликовал в эмигрантских журналах конца 1920-х. В 1931 году издал первый и единственный прижизненный сборник «Флаги»; Георгий Иванов написал на него положительную рецензию, Набоков — отрицательную. Особую роль в его жизни сыграла Наталья Столярова, студентка Сорбонны и муза многих парижских поэтов. Поплавский делал ей предложение, но Столярова в конце концов оставила его и вернулась в СССР. В 1937 году она была арестована и отправлена на восемь лет в лагеря; по освобождении была секретарем Ильи Эренбурга, дружила с Варламом Шаламовым и Александром Солженицыным, помогала им с переправкой рукописей за границу.

Улица, проходящая через европейские кварталы Стамбула и ведущая к главной улице города — Пера, 1920 год / Keystone-France Gamma-Keystone via Getty Images

Умер Поплавский в 1935 году от передозировки героина. До сих пор неизвестно, было ли это самоубийством или трагической случайностью. «Смерть же Поплавского, — писал Гайто Газданов, — это не только то, что он ушел из жизни... Вместе с ним умолкла та последняя волна музыки, которую из всех своих современников слышал только он один. И еще: смерть Поплавского связана с неразрешимым вопросом последнего человеческого одиночества на земле».


О решении начать вести дневник:

(запись от 18 июня 1928 года)

«Я начинаю этот дневник в Париже в 28 году, в 2 1/2 часа дня, в свитере, в поту и с граммофоном на столе (Соо — Соо), именно начинаю, потому что в предыдущем я был метафизически неправ, и поэтому он умер (все метафизически неправое умирает). Теперь я решил писать откровенно. И не скромно, то есть „цинично и с непорочностью“. Итак, мне 25 лет, я шатен, среднего роста, с непомерно большой головой (59 см), узкими плечами и маленькими руками типа Марса (левый палец слегка обрублен), лицо у меня приятное, зубы желтые есть, мои всего с одной стороны, где три золотых, но передние зубы еще белые, что даст мне возможность деланно и очаровательно улыбаться. Одна нога у меня слегка косит вовне. Состояние моего здоровья сомнительное. Ужасающий невроз сердца, мешающий мне заниматься столь любимым мной спортом — бегом и подниманием тяжестей, к чему имею особый талант. Уже поднял правой 40 кило, обеими — 70, могу поднять правой 60, обеими 75 или 80.

Особые мои приметы: невроз, не позволяющий мне смотреть в глаза людям. Таз довольно большой (значительно больше среднего). Одно бедро гораздо больше другого.

Духовно я самый умный, самый блестящий и самый прозорливый обитатель земли. Религиозные, то есть метафизические способности мои — гениальны, к поэзии я способен на уровне великих поэтов, к живописи — несомненно. Кроме того, необычайно музыкален. Из всего этого следует, что я являюсь человеком наиболее близким к гениальности из кого бы то ни было из моих современников — мне надоело писать».


О стихах и смерти:

(запись в дневнике от 28 декабря 1928 года)

«Трогательно только то, чего коснулась, чего касается, к чему склоняется смерть. Вот если бы не писать ничего, думаю я, тогда все было бы по-настоящему перед Богом от любви к искусству. Стихи, это загробная жизнь чувств, бессмертие их души. Но жизнь только потому и трогательна, что бессмертие души не очевидно. Только потому она тогда звенит чисто, как золотая монета, падаемая в море. Ах, этот жест для Поликрата чистая ложь и порнография. А рыба стихотворения всегда все приносит в разинутой пасти, все потерянные утра, все погибшие вечера, неповторимые ощущения городских поворотов».

О приближении Европейского апокалипсиса:

(письмо Поплавского литературному критику и поэту Юрию Иваску, 30 июля 1932 год)

«Дорогой Иваск!

То, что с Вами случилось, чрезвычайно близко ко мне и ко всем стоящим моим друзьям. Тем более что мы, происходя из буржуазного класса, должны бояться неуловимой заинтересованности в своих взглядах. Меня только Христианство удерживает от чистого коммунизма, ибо я всею душою ненавижу деньги и их мораль. Мы здесь живем острым чувством приближения Европейского апокалипсиса, и все коммунисты в душе — в сердце, но все же через „девочку Достоевского“ мы никогда не перешагнем и останемся вне гибели мира, в катакомбах и в подполье. Однако я признаю, что готовящаяся мировая вoйна есть прямое нападание на рабочий класс, и он только защищается, идя в революцию. Однако Христианство мне лично запрещает защищаться.

Вы не можете представить, как капиталистический строй всем надоел, надоел и самому себе больше всех. Я, как „непротивленец“, не буду участвовать в революции, но так будет легче дышать и мне. „Звериного времени“ я не очень боюсь, если только жить останусь. Ибо я подымаю одною рукою три пуда и готов работать даже и тяжело. Что до бедности, то беднее моего вообще быть нельзя.

Дорогой мой, единственное, что следует защищать и Вам и без чего Вы никогда не обойдетесь, это совместимость коммунизма и религиозности и всеми силами бороться против „Безбожнической дешевки“, хотя, может быть, она и нужна для масс.

До свидания, милый. Напишите мне, пожалуйста, ибо я считаю Вас „моральным субъектом“, тем, чего я более всего в жизни ценю, даже больше, чем „религиозных субъектов“, хотя моральная жизнь, любовь к людям всегда будет несчастна, пока не сделается религиозной, ибо если Бога нет, нечего дать человеку, и даже при социальном рае — чем наполнит он свой досуг, ведь не физкультурой же и шахматами.

Искренно преданный Вам,

нищий во Христе Борис Поплавский»


Источники

Александр Эткинд. «Мир мог быть другим. Уильям Буллит в попытках изменить 20-й век». Время, 2015

Вальтер Беньямин. «Московский дневник». Ад Маргинем пресс, 2012

Памела Трэверс. «Московская экскурсия». Лимбус-Пресс, 2017

Пьер Паскаль. «Русский дневник. Во французской военной миссии, 1916-1918». Гонзо, 2014

Ларисса Андерсен. «Одна на мосту: Стихотворения. Воспоминания. Письма». Русский путь, 2006

Нина Берберова. «Курсив мой». АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2021.

Марина Цветаева. «Письма 1924–1927». Москва. Эллис Лак, 2013; «Дневниковая проза. Автобиографическая проза». Собрание сочинений, том 4, 5. Терра, 1997

Борис Поплавский. «Из дневников. 1928-1935». Париж, 1938


Текст

Арен Ванян

Дизайн и верстка

Анна Сбитнева

{"width":320,"column_width":36,"columns_n":6,"gutter":20,"line":20}
default
true
320
762
false
false
false
[object Object]
{"mode":"page","transition_type":"slide","transition_direction":"horizontal","transition_look":"belt","slides_form":{}}
{"css":".editor {font-family: EsqDiadema; font-size: 19px; font-weight: 400; line-height: 26px;}"}