Сквозь экраны: как интернет-тренды учат нас говорить на одном языке

Есть что-то антиутопическое в том, как соцсети формируют нашу идентичность. Глядя в экран, вы уже не удивляетесь, когда после фанатского клипа с элегантной Сарой Пиджон идет обсуждение идей стоицизма, а затем какая-то девушка рассказывает, что она съела за день. Бесконечный поток смыслов подхватывает нас, унося все дальше от берегов реального мира. Мы плывем по течению в гордом одиночестве, уверенные, что отчуждение помогает не утонуть в цифровом шуме окончательно. Диалоги с чат-ботами и культ невозмутимости теперь настолько привычны, что потребность в опоре на других изжила себя. Но действительно ли нам стало от этого легче?

В 1997 году споры о том, мог ли Джек из «Титаника» уместиться на двери с Розой, были такими же общемировыми, как и слезы в финале легендарной мелодрамы. По вечерам миллионы людей собирались у телевизоров, чтобы насладиться новым эпизодом «Друзей». А когда по MTV впервые показали клип Smells Like Teen Spirit группы «Нирвана», это стало настоящей революцией в истории рока, которая навсегда изменила музыкальные вкусы поколения X. Это было время монокультуры — эпохи, в которой люди говорили на одном языке, а тренды не просто диктовали темы для разговора, а создавали пространство для массового переживания.

К 2020-м годам язык монокультуры стал звучать неразборчиво: его заглушили нарративы инфлюенсеров и десятки движений с постфиксом -core. У современного поколения появилась возможность выбирать самостоятельно, во что верить и чем восхищаться, а также активно делиться этим в сети. Но что в итоге? Каждый тренд превратился инструмент для вовлечения, а не поиска смыслов. Его проживали ради демонстрации «нишевости», примеряя идентичности, словно наряды на показе мод. 

В погоне за мнимой индивидуальностью мы потеряли путь не только к себе, но и друг к другу. Лишь прогрессирующая эпидемия одиночества заставила нас вспомнить, что когда-то мы умели говорить на одном языке. В моду вернулось буквально все, что мы помним о мире до пандемии, когда тренды действительно объединяли, отражая интересы поколения: от «миллениальского оптимизма» и бабушкиного стиля из 1990-х до ретротехники и эстетики «темной академии» из Tumblr. Конечно, в прошлом мы были немного банальнее: танцевали под одни и те же песни, смеялись и плакали над одними и теми же финалами. Но никого не считали обычным — все были «своими». 

Мы превратили ностальгию в инструмент для поиска вдохновения там, где когда-то рождались общие смыслы. Но неужели нам суждено искать способы для объединения только в отголосках прошлого? Способны ли мы создавать общие истории из того, что есть в настоящем?

На самом деле мы уже пробовали. В 2023 году мир переживал эпоху «Барбигеймера», когда массовая культура разделилась на два лагеря и люди одевались в розовое, чтобы сходить в кино на драму о создателе ядерной бомбы. Спустя год появился «Скибиди-туалет», а затем итальянская бессмыслица trallalero trallalà. Сегодня культура брейнрота повсеместна и иногда иронична, но она не объединяет нас — скорее просто звучит фоновым шумом. Но иногда сквозь него пробивается что-то настоящее — и заставляет, как в старые добрые, всех одновременно замереть перед экранами. 

Недавно мир сошел с ума из-за обезьянки Панча. Миллионы людей наблюдали за тем, как детеныш макаки тащит плюшевого орангутана по бетонному полу японского зоопарка с такой отчаянной нежностью, что на глаза наворачивались слезы. Видео с хештегами #GanbarePanchi и #HangInTherePunch стали одними из самых обсуждаемых этой зимой, а такие международные издания, как Би-би-си, The New York Times и Forbes, публиковали репортажи о судьбе отверженного всеми малыша. 

Ажиотаж вокруг Панча невозможно назвать шумихой: слишком трагичной оказалась его история. Несколько российских брендов попытались обыграть тренд ситуативным маркетингом, но такие публикации быстро вызвали критику: компании обвинили в попытке воспользоваться чужим горем. Иной тон выбрала IKEA, игрушка которой «Оран-мама» стала вирусной, — компания решила поддержать Панча. Президент IKEA Japan Петра Фаре подарила малышу «пожизненный» запас плюшевых обезьян, чтобы ему всегда было с кем обниматься. 

Нас так взволновала судьба Панча, потому что мы почувствовали в нем самих себя — потерянных, отверженных, сжимающих в руках собственную, правда, совсем не мягкую иллюзию: телефон. Каждый в мире переживал за обезьянку, как за собственного ребенка, потому что мы не понаслышке знаем, каково это — цепляться за фантом близости, пролистывая ленты соцсетей в поисках подтверждения, что не один. Но мы также знаем, что у Панча все хорошо сложилось: недавно у него появился друг. 

Социальные сети и страх перед культурой отмены сделали нас сдержанными или, как говорят, nonchalant (от англ. «невозмутимый»). Вместе с эпидемией одиночества возникла еще одна — эпидемия безразличия, которая только способствовала нашей разобщенности. Пока интернет-культура требует от нас индивидуализма и в то же время осуждает за любое несоответствие трендам, мы уже не понимаем, как быть собой. И нужно ли это вообще. Когда эстетики меняются так быстро, что за ними почти невозможно уследить, а смыслы размываются в бесформенные пятна, все вокруг ожидаемо теряет значение. 

Теперь проще не вовлекаться до конца и не рисковать. Хотя мы по-прежнему этого хотим. Сканируя все на предмет кринжовости или нормисности, мы все равно скучаем по возможности быть настоящими. Иначе как объяснить, почему все восхищаются фигуристкой Алисой Лю, которая недавно взорвала соцсети своими волосами и двумя громкими олимпийскими победами в Милане? 

Когда она вышла на лед, зрители увидели перед собой почти мифическое существо в блестящем золотом платье, с пирсингом в уздечке языка и со сверкающей улыбкой. Лю не выступала, а хорошо проводила время, потому что каталась из любви к себе, своему спорту, своей музыке, своему стилю. Вместо серьезности она выбрала искренность, и это сработало. Ее двукратное золото вызвало споры: многие посчитали его счастливой случайностью и результатом слабой конкуренции. Однако история американской фигуристки совсем не про награды, ведь она выиграла в чем-то большем.

В свои 20 лет Алиса Лю, как и все мы, сталкивается с огромным количеством общественных требований к тому, какой должна быть ее красота, тело и образ жизни. Но она отвергла все эти требования непринужденным скольжением по олимпийскому льду. «Я правда не чувствую нервозности. Я не ощущаю давления. Ничто меня не сдерживает и не тянет назад», — сказала она после короткой программы в Милане. Своим успехом она убедила всех, что наши подлинные страсти, страхи и радости гораздо ценнее пустоты минималистичного мира, которую всем навязали алгоритмы против воли.

Даже в эпоху торжества алгоритмов и тотальной фрагментации мы еще можем создавать что-то общее. Эпидемия одиночества не мешает нам замирать у экранов, когда на них показывают что-то настоящее. Притворяться равнодушными теперь сложнее, потому что из-за отчуждения мы все сильнее жаждем искренней близости. Наше сердце по-прежнему со страстью откликается на чье-то горе или триумф, идя наперекор упрощению смыслов. 

Новый язык монокультуры родится совсем не из вирусного танца или очередного показа мод. Фундаментом станут уязвимость и право не бояться быть настоящими. Только тогда вместо тысячи масок мы увидим в бесконечной ленте живых людей, которые ищут тепло и поддержку среди холодных цифр. Согласитесь, что в такой среде бороться с одиночеством будет намного проще.