Ларс, ударь нас еще раз

Его раньше часто спрашивали об этом журналисты: как так вышло, что один из самых мрачных режиссеров современности родился и вырос именно в Дании, которая со стороны кажется идиллией, царством спокойствия и буржуазного благополучия. Зеленые газоны, печенье, пиво Tuborg, милая маленькая страна. Чего еще желать? Why so serious, Lars? 

Ларс на это всегда давал ответы разной степени афористичности, суть которых сводилась к размышлению о том, что благополучие не есть защита от депрессии и меланхолии, а идеальные зеленые газоны не очень помогают чувствовать себя лучше, если тебя постоянно охватывает тревога. Вспоминая, о встрече в Каннах с Арнольдом Шварценеггером, он резюмировал, что предпочитает быть пессимистом в Дании, снимающим фильмы, нежели оптимистом и губернатором Калифорнии. 

И, надо сказать, своему слову он оказался верен: «Прежде всего я уверен, что провокации очень важны, особенно в демократиях. Политическая корректность — одна из самых опасных вещей, которые существуют. Из-за нее люди перестают задавать вопросы и думать. В своих работах я пытался разными способами и техниками помочь с этим — в том числе политически». 

Провокатор. Этот ярлык приклеился к нему с самого начала международной карьеры, и он с удовольствием подыгрывал этому стереотипу о себе. Иногда как будто непроизвольно — например, когда он, отвечая на вопрос о Гитлере на пресс-конференции, запутался в собственной фразе и стал после этого на некоторое время персоной нон-грата на Каннском фестивале. Иногда намеренно — финансируя фильмы другого датчанина-экстремала Мадса Брюггера, снимающего экстремальные документальные работы, в которых он то троллит Северную Корею, то становится послом в ЦАР. Но главные провокации фон Триер всегда устраивал в своих фильмах, вновь и вновь ставя зрителей перед необходимостью ответить на неприятные вопросы. Почему мы, люди, можем радоваться убийству детей и невинных людей, если обстоятельства складываются особым образом? Как даже святой человек может испортить свое путешествие в рай? Какими демонами подпитывается наша депрессия? И почему мы как вид вообще так жестоки и беспощадны? 

За десятилетия о его сложном творческом пути, восхищении Тарковским и Дрейером и любви к Вагнеру и жестоким шуткам над зрителем было сказано и написано так много, что не хочется об этом рассказывать. Как и повторять его набившую оскомину фразу о том, что кино должно быть камушком в ботинке. Все эти его приметы и старые провокации никуда не исчезли, но сейчас, когда режиссер находится на пороге своего последнего путешествия, все это кажется мелочью по сравнению с разговором о том, какую роль фон Триер играл. 

Он ворвался на международную сцену, когда железный занавес, разделявший Европу на две неравные части, начинал потихоньку потрескивать. Старое поколение киномастеров еще было вполне активно; достаточно сказать, что, когда фильм Триера впервые участвовал в основной программе Каннского кинофестиваля, он конкурировал с работами таких классиков, как Сатьяджит Рай, Джон Хьюстон, Марта Месарош. Триеру не было и 30 лет — впереди у него было все. 

В Европе и мире наступало время безудержного оптимизма. Казалось, что еще немного — и весь мир начнет потихоньку превращаться в одну большую Данию; если вам еще не провели велодорожку, то это нестрашно, она уже в пути. А пока что мы все пойдем на большой рейв и будем надеяться, что на танцполе у нас не остановится сердце. 

Ларс же эти годы посвятил тому, чтобы научиться делать очень больно зрителям. Так больно, чтобы, ослепленные ударом, они вдруг поняли о себе что-то очень важное. 

Этот тихий и на вид очень спокойный человек, с лицом провинциального школьного учителя из запойных, оказался одним из главных бунтарей эпохи. Когда многим начало казаться, что на все сложные вопросы уже найден простой и удобоваримый ответ, он каждым своим фильмом словно вопил: «Нет, нет, б****, нет! Еще ничего не решено, а мы с вами живем в аду».

Он каждый раз ставил перед современным обществом зеркало и предлагал внимательно в него посмотреть. В «Европе», вышедшей в 1991 году, вскоре после объединения Германий и разговоров о новом европейском пространстве, показывал, что даже построенная на гуманизме и стремлении к лучшему система стоит на скрытых травмах, желаниях, соблазнах и насилии. В «Рассекая волны» он издевался над идеей, что можно быть святым и чистым в ужасном обществе; построить какой-то заслон между собой и остальными. А в «Идиотах» смеялся над бунтарями — в том числе, очевидно, над собой, — которые хотят каким-то образом совмещать свой протест против буржуазности с офисной работой и своевременными платежами по ипотеке. 

Удобно считать обычным провокатором человека, который вытатуировал себе на костяшках слово FUCK и размахивает кулаком перед объективами камер. Манипулятор, шут — что с него взять. На самом деле, конечно, перед нами была постоянная манипуляция нашим вниманием и поведением, целью которой, помимо шутки, было вывести нас на серьезное и неприятное размышление о самих себе. Триеровский пессимизм, родившийся в такой спокойной, такой благообразной Дании, был удивительно всепроникающим в 2000-е и 2010-е годы, когда сама реальность как будто намекала, что дальше все будет только лучше, чем вчера, а если о чем и нужно переживать, то о том, чтобы успеть купить новую модель телефона, которую презентуют в сентябре. 

Он хлестал нас по щекам, пытаясь разбудить. Но и к себе был беспощаден: в его последнем на данный момент полнометражном фильме «Дом, который построил Джек» он, кажется, решил подвергнуть критическому разбору самого себя — архитектора. Вдруг за камерой все эти годы стояло какое-то чудовище, которому просто нравилось мучить выдуманных женщин? Вдруг все эти разговоры об искусстве, цитаты из Гленна Гульда и размышления о рыбной ловле лишь прикрытие злой воли режиссера, который творчеством маскирует свои ужасные наклонности. 

Однозначного ответа он не дал. Вероятно, сам его еще не нашел. 

Почти все его фильмы пропитаны страхом перед большими структурами — государством, общиной, церковью, корпорацией. Да он и сам признавался, что боится почти всего в этой жизни — кроме съемок кино. Единственная надежда на спасение, по Триеру, — это вера даже не в Бога, а в добро и его существование. Что, впрочем, в его картинах происходит крайне редко: значительная часть его главных героев спасения в итоге не добиваются и погибают. 

Выпуская «Королевство. Исход» — продолжение своего сериала 1990-х годов, — Триер дал волю сентиментальности и саркастичности. Конечно, никакого завершения истории он не дал, а всего лишь посмеялся над теми, кто думал, что призраков и зло можно как-то победить, вытеснить из вроде бы упорядоченного пространства. Нет, от них избавиться нельзя. Но можно посмеяться над собственной наивностью. 

Много лет он старался ударить зрителя под дых. Но сейчас больше всего хочется, чтобы он нанес еще один удар — может быть, финальный. Рассуждая об особенностях черного юмора в «Королевстве», он признавался, что страх и смех растут из одного корня. Во времена относительно спокойные он много раз пытался нас напугать. В наши страшные же так хочется, чтобы появилось место для смеха. Теперь, когда мир внезапно оказался в том же депрессивном состоянии, в каком Триер прожил свою жизнь, хочется хотя бы небольшой передышки. 

Мы немного больны, чуть-чуть мертвы внутри, но даже мертвецам нужно иногда смеяться. 

Play it again, Lars.