«Мне захотелось сохранить его голос»: Станислав Гридасов — о книге про Василия Уткина

Я не могу сказать, что работа над книгой открыла для меня какого-то нового Васю. Скорее наоборот: она подтвердила многое из того, что я и так о нем знал. Конечно, были вещи, которых я прежде не слышал. Например, рассказы его старшей сестры Ани о детстве. Я почти ничего не знал о том, каким было их семейное пространство, какие люди окружали Васю, какой была их домашняя библиотека, как вообще была устроена жизнь этой семьи. Именно такие детали помогают лучше понять человека.

Были и совсем неожиданные открытия. Например, Дима Федоров рассказал, что в студенческие годы Вася всерьез увлекался Ницше. Для меня это стало сюрпризом. Хотя, если подумать задним числом, многое в его характере после этого складывается в более понятную картину.

Но главное изменение произошло не потому, что я писал книгу. Оно связано с другим. Пока человек жив, нас одновременно многое соединяет и многое разделяет. Остаются какие-то старые обиды, взаимные претензии, недосказанности, раздражение — иногда серьезное, иногда совершенно пустяковое. После смерти все это вдруг теряет значение. Начинаешь понимать, что огромное количество вещей, которые казались важными при жизни, на самом деле не стоили такого внимания. Наверное, это довольно банальная мысль, и она касается не только Васи. Просто смерть всегда заставляет иначе расставлять акценты.

Как я упоминал, очень важной частью книги стало интервью с Аней. Она никогда раньше не давала интервью и согласилась поговорить впервые именно ради этой книги. Для меня это было огромным доверием.

После смерти любого известного человека почти сразу возникает поток телевизионных программ, расследований, догадок, попыток объяснить обстоятельства случившегося, придумать дополнительные подробности, превратить чужую трагедию в зрелище. Мне хотелось сделать прямо противоположное. 

Когда книга вышла, больше всего меня удивила реакция читателей — точнее, отсутствие той реакции, к которой я готовился.

Я был уверен, что критики окажется гораздо больше. Не только потому, что книга может кому-то не понравиться, а потому, что Вася всегда был фигурой, вызывавшей очень сильные чувства. Его либо любили, либо не принимали. Казалось логичным ожидать, что сама идея такой книги тоже вызовет раздражение у части людей.

Но этого почти не произошло. Конечно, кто-то где-то высказывался скептически, мне что-то пересказывали знакомые, но лично я с подобной реакцией почти не сталкивался. И это, признаться, стало для меня неожиданностью.

Наверное, причина в том, что довольно быстро стало понятно: эта книга нужна людям совсем не как книга о спортивном комментаторе.

Собственно, именно поэтому я вообще за нее и взялся. Когда я перечитывал комментарии под Васиными публикациями, смотрел его YouTube, читал отклики после его смерти, я вдруг понял одну вещь. Люди скучают не потому, что больше не услышат его на матче Лиги чемпионов... Конечно, и поэтому тоже, но гораздо сильнее ощущалось другое.

Не хватает самого Васиного голоса. Его реакции на происходящее, интонации, способности говорить о чем угодно: о спорте, культуре, книгах, людях, жизни. Люди писали именно об этом. Им не хватало не профессионала-комментатора, а человека.

Поэтому книга с самого начала задумывалась не как антология лучших спортивных текстов и не как история журналистской карьеры. Да, формально она посвящена спортивному журналисту. Но в гораздо большей степени она о жизни. Или, если угодно, о голосе.

Сейчас я впервые подумал, что одним из возможных названий книги вполне могло быть просто слово «Голос». Понимаю, что с маркетинговой точки зрения оно вряд ли оказалось бы удачным. Но по смыслу оно, наверное, очень точно отражало бы то, что мне хотелось сделать.

Мне было важно, чтобы через книгу продолжал звучать именно Васин голос — тот самый, который прошел через несколько эпох: от раннего российского телевидения до YouTube, телеграм-каналов и современных медиа. Чтобы этот голос рассказывал не только о футболе, а о времени, в котором жил сам Вася и которое вместе с ним проживал читатель.

Мне кажется, дело не столько в разнице поколений, сколько во времени, в которое нам выпало начинать работать.

Любые большие исторические переломы рождают невероятную энергию. Так было после революции, так было и после 1991 года. Когда вокруг рушится старая система, одновременно возникает, высвобождается огромная энергия. Все меняется, все приходится придумывать заново, и это дает человеку возможность реализовать себя гораздо быстрее, чем в спокойные периоды.

Сегодня трудно представить, что 20-летний студент, который даже не успел окончить педагогический институт, приходит работать на телевидение, а уже через год становится корреспондентом самой популярной программы страны, выходящей в прайм-тайм. Еще через какое-то время он уже ведет эфиры, его знает вся страна. Тогда подобные истории действительно были возможны. Можно было буквально прийти с улицы — и за несколько лет стать заметной фигурой в профессии. И дело здесь не только в личном таланте. Просто время было таким.

Конечно, кто-то может возразить: сегодня тоже появляются люди, которые становятся знаменитыми благодаря YouTube или другим платформам. Но мне кажется, это немного разные вещи. Одно дело — стремительный взлет, который продолжается несколько лет. Другое — влияние длиной в десятилетия.

Если говорить о Васе, то его голос оставался важным почти 30 лет. Причем не только в спортивной журналистике. Мне кажется, именно это принципиально.

В одной беседе двух телевизионщиков несколько лет назад прозвучала мысль: Вася прославился в девяностые, а после него в спортивной журналистике так и не появилось ни одной фигуры сопоставимого масштаба. Прошло еще пять-шесть лет после того разговора, и эта мысль по-прежнему остается справедливой.

Но я бы не стал объяснять это тем, что сегодня стало меньше талантливых людей. Совсем нет. Просто нам невероятно повезло со временем. Мы оказались в моменте, когда все только рождалось. Казалось, что любую идею можно попробовать реализовать. Не существовало готовых правил, инструкций, успешных примеров. Каждый на своем месте был немного изобретателем.

Кто-то придумывал новые телевизионные форматы. Кто-то создавал первые современные спортивные газеты. Кто-то запускал глянцевые журналы, каких в СССР не могло быть. Мы могли ориентироваться на западный опыт, но в конечном счете почти все равно приходилось изобретать самостоятельно. Именно это ощущение открытия давало невероятную энергию.

Постепенно она начала исчезать. Уже в двухтысячные все стало гораздо более организованным. Медиа превратились в большой бизнес, появились крупные холдинги, профессиональные менеджеры, понятные процессы. Это абсолютно естественное развитие любой индустрии. Я никого в этом не обвиняю. Но вместе с этим пришла стандартизация, а стандартизация почти всегда означает уменьшение свободы.

Она неизбежно снижает готовность рисковать. Ведь риск — это возможность одновременно крупно выиграть и так же крупно проиграть. Стандартизированная система старается свести этот риск к минимуму. Лучше сделать надежный средний продукт, чем позволить кому-то придумать что-то совершенно новое и потерпеть неудачу.

За средний результат редко наказывают. За громкий провал — почти всегда. Поэтому люди начинают осторожничать. Меньше экспериментируют. Меньше придумывают. Реже ставят на кон все сразу.

У нас такая возможность была. Мы могли ошибаться, хлопать дверями, начинать сначала, делать вещи, которые казались безумными. Иногда они действительно проваливались. Но иногда именно из них вырастало что-то совершенно новое.

Мне кажется, именно это ощущение свободы сегодня исчезло. И произошло это задолго до любых разговоров о политике или о цензуре. Это естественное следствие взросления любой индустрии.

Поэтому когда меня спрашивают, кем для меня был Вася — комментатором, журналистом, телеведущим или писателем, — мне трудно выбрать какое-то одно определение.

Да, он действительно был редчайшим человеком. Обычно телевизионные люди плохо пишут, а сильные пишущие журналисты редко оказываются хорошими комментаторами или ведущими. Это просто разные профессии, требующие разного склада характера и разных навыков.

У Васи получилось соединить их естественным образом, но для меня все эти профессиональные роли никогда не были главным. Комментатор, ведущий, автор колонок, участник телевизионных проектов — все это было важной частью его жизни, но для меня Вася прежде всего был другом. Наверное, именно поэтому я никогда не воспринимал его исключительно через работу. Допустим, я прекрасно знал, насколько для него было важно «Что? Где? Когда?», но сам мог годами не смотреть эту программу. Не потому, что мне было неинтересно, чем занимается Вася, а потому, что наши отношения существовали совсем в другой плоскости.

И книгу я в итоге пытался строить именно так. Конечно, читателю важно показать разные грани его таланта, рассказать, как он работал на телевидении, писал тексты, комментировал футбол. Все это в книге есть.

Но для меня самого все профессиональные достижения всегда оставались вторичными по сравнению с человеком. Наверное, именно поэтому эта книга получилась не столько о карьере Василия Уткина, сколько о самом Васе.

Если говорить о том, где мы больше всего разговаривали, то это, конечно, были рестораны. У Васи дома я тоже бывал, сидели на кухне, но все-таки большинство наших встреч проходило именно за столом где-нибудь в городе.

Вообще, он довольно редко гулял, особенно в последние годы: здоровье уже не позволяло. Поэтому у меня почти нет воспоминаний о каких-то долгих прогулках. Хотя одна все-таки осталась в памяти.

Это было лет 15 или 20 назад. Вася вообще был очень сентиментальным человеком — гораздо более сентиментальным, чем многим казалось. Он мог совершенно искренне растрогаться фильмом, книгой, каким-то воспоминанием. И однажды почему-то решил показать мне места своей студенческой юности. Мы долго ходили по Хамовникам, потом мимо Новодевичьего монастыря, он показывал институт, рассказывал про институт, где учился, вспоминал свою юность. Сейчас понимаю, что это была, наверное, единственная наша настоящая прогулка.

Но самый важный разговор произошел после похорон его отца. Мы вместе ехали с кладбища, потом долго сидели у него дома, разговаривали почти до самого утра. Честно говоря, я почти не помню, о чем именно мы тогда говорили. Слишком тяжелым был день, слишком много всего произошло, слишком много было выпито. Но осталось очень сильное ощущение какого-то разговора о действительно важных вещах. Иногда память сохраняет не слова, а чувство. И наверное, это как раз тот случай.

Появились ли во время работы над книгой какие-то совершенно новые стороны Васи? Нет. Не потому, что я знаю о нем все. Совсем наоборот. Есть люди, которые были ему ближе. Есть люди, с которыми он обсуждал вещи, о которых никогда не говорил со мной. Кто-то лучше знал его по работе, кто-то — в дружбе, кто-то — в совсем личных обстоятельствах.

Помню, уже во время подготовки книги я долго разговаривал на кухне с одним человеком, который рассказывал мне об очень важных разговорах с Васей. Это были вещи настолько личные, что я не стал их включать в книгу. 

Я никогда не хотел выступать в роли человека, который знает Васю лучше остальных. Скорее, мне хотелось собрать вместе разные голоса. Рассказать то, что считал важным сам, и дать возможность другим людям сохранить свои воспоминания о нем.

Наверное, поэтому меня немного удивили разговоры о том, что в книге якобы нет ничего нового, я с этим совершенно не согласен. Конечно, если человек много лет внимательно следил за Васей, смотрел все его интервью, читал все публикации, он действительно мог знать многие факты его биографии. Но ведь большинство людей были знакомы только с образом, который существовал на экране телевизора, в колонках или на YouTube.

Для них эта книга открывает совсем другого человека. При этом я сознательно не хотел строить ее вокруг сенсаций. Такой способ разговора тоже имеет право на существование. Если кто-то однажды захочет написать совсем другую книгу, это его право. Но мне подобный путь никогда не казался правильным.

Есть распространенная иллюзия, будто человека можно понять лучше, если добавить побольше драматических подробностей, личных конфликтов, болезней, скрытых историй. Кажется, что стоит только поглубже покопаться в чужой жизни — и личность станет объемнее.

По-моему, это не работает. Да, любой человек, который близко общался с Васей, мог бы рассказать десятки историй. Мы видели его очень разным. Знали вещи, которыми он никогда не делился публично.

Но стали бы мы после этого лучше понимать его? Мне кажется, нет. Наоборот, сенсации очень часто уводят внимание в сторону. Они заставляют обсуждать детали вместо человека. Щекочут любопытство, но почти ничего не говорят о масштабе личности.

Именно поэтому мне было важно написать книгу, в которой главным останется сам Вася, а не обстоятельства, из которых можно сделать громкий заголовок.

Мне не кажется, что Васю когда-нибудь ждет превращение в памятник. Потому что Вася всегда был слишком живым человеком, чтобы существовать только в виде бронзовой фигуры или набора правильных цитат. Если книга сможет сохранить хотя бы часть этой живой интонации, значит, она была написана не зря.

Я даже сейчас попытался мысленно перебрать людей, о которых недавно читал книги или смотрел фильмы, — любимых писателей, журналистов, героев. И не могу сказать, что время превратило кого-то из них в бронзовую фигуру.

Наоборот. Мне кажется, честная книга или честный фильм со временем позволяют увидеть человека сложнее и объемнее. Когда проходит какое-то расстояние, становится легче говорить не только о достоинствах, но и о противоречиях, разных сторонах личности.

Конечно, иногда я вижу в интернете комментарии вроде «Вася никогда бы так не поступил» или «Вася обязательно сказал бы вот это». И каждый раз думаю: «Господи, вы что, уже забыли, каким он был?» Потому что Вася как раз никогда не укладывался в простые схемы. Он слишком часто удивлял окружающих, чтобы сегодня можно было уверенно говорить от его имени.

Наверное, какой-то риск превращения живого человека в символ существует всегда. Но в случае с Васей мне кажется, что его масштаб, сложность, противоречивость и, если угодно, трагизм этому сопротивляются.

Да и он сам совершенно точно не хотел бы однажды превратиться в памятник.

Меня спрашивают, какой вопрос я задал бы ему сегодня, если бы такая возможность вдруг появилась. Честно говоря, я не уверен, что существует какой-то один главный вопрос.

Есть вещи, о которых я действительно хотел бы с ним поговорить. Наверное, даже спросить очень прямо: «Ну давай теперь уже совсем честно». Но это слишком личные разговоры, чтобы пересказывать их в интервью.

И все-таки есть один вопрос, который кажется совершенно простым и при этом уже навсегда останется без ответа. Меня довольно часто спрашивают, как мы познакомились. И каждый раз я честно отвечаю: не помню.

Не помню, где это произошло. Не помню, кто нас познакомил. Не помню первого разговора. Не помню обстоятельств. Несколько последних лет я все собирался спросить у самого Васи: «Слушай, а как мы вообще с тобой познакомились?» Так и не спросил.

Наверное, это совсем не главный вопрос, который можно задать другу. Но теперь именно он почему-то возвращается чаще других. Я понимаю, что ответа уже не будет. После выхода книги меня спрашивали и о другом: не хочу ли я написать о Васе еще что-нибудь. Нет.

Эту книгу я тоже не собирался писать. Она возникла для меня совершенно неожиданно, почти спонтанно. Просто в какой-то момент я понял, что должен ее сделать. Мне кажется, я сказал в ней все, что мог сказать. Возвращаться к этой теме снова я не хочу.

Это совсем не означает, что других книг не должно быть. Наоборот. Я уверен, что еще появятся исследования, фильмы, воспоминания, новые попытки рассказать о Васе. У каждого будет свой взгляд, свой способ разговора, свои вопросы. Ни об одном человеке невозможно рассказать одной книгой.

Как ни странно, хотя у нас с Васей было очень много любимых писателей, я почти не помню, чтобы мы устраивали долгие разговоры о книгах. 

У нас были общие ориентиры. Для обоих важным автором был Шкловский. Любили Набокова. В чем-то вкусы расходились: например, я постоянно возвращаюсь к Чехову, а для Васи он так и не стал по-настоящему своим писателем.

Но все это существовало без специальных разговоров. Помню, как Вася подарил мне книгу Тарантино. Потом мы оба посмотрели «Однажды в Голливуде», каждый — у себя дома. После этого созвонились.

Я сказал ему: «Знаешь, в финале я, кажется, чуть не плакал». Он ответил: «Я тоже».

Наши встречи и общение часто были довольно спонтанными. Пока человек рядом, кажется, что все важные вопросы всегда можно задать потом.