На руинах несбывшихся перемен: каким получился посмертный альбом Shortparis

Shortparis записали свой «Черный альбом» — с этой мыслью я сел писать этот текст. Аналогия понятна: последняя (и посмертная) работа «Кино» стала финалом не логическим, а эпическим, обвенчала канон группы — и у Shortparis получилось нечто похожее. Правда, с этой мыслью меня опередил артист Серцелев, исполнитель коллапс-вейва (так он называет свой апокалиптический постпанк) и большой фанат старого русского рока. Сначала я расстроился, но потом обрадовался: значит, не один так думаю.

«Черный альбом» — классика русского рока. Shortparis — коллектив, который вряд ли хотел с ним ассоциироваться. Тут стоит задать вопрос: с чем в принципе он хотел ассоциироваться? Всю карьеру Shortparis антитеза шла магистральной ниточкой их творчества. В уже далеком 2015 году группа давала мне интервью на старой репточке бывшего «Леннаучфильма» в джунглях серого пояса Петербурга, творчески застряв где-то между Амстердамом и Новокузнецком — городами, которыми Комягин и товарищи называли свои ранние песни. Музыканты рассказывали, что не хотят быть как другие группы: выводить фронтмена на первый план, делать мерч, устанавливать вертикаль между артистом и зрителями на концертах.

«Мы очень одиноко себя чувствуем в России и вообще везде» — так заканчивался этот разговор. И правда: для космополитичной инди-волны начала 2010-х их музыка была слишком болезненной и неудобной. Для молодых героев фестиваля «Боль» в лице «Буерака» и «Пасоша» Shortparis казались слишком артовыми и театральными. Символично, что ощущение чужеродности я словил и в первый (как оказалось, последний) раз, когда я видел Shortparis на сцене живьем — это было на фестивале в горах Красной Поляны. В лайнапе были «Ленинград», «Хлеб», «Пицца» — Shortparis в этот ряд вписывались с трудом. Публика ждала Шнурова и удивилась пластичному человеку в белом пиджаке, но затем Николай Комягин начал буквально гипнотизировать зрителей — людей, которых он не привык видеть на своих концертах, — и они были впечатлены. Возможно, это неожиданное появление на поп-фестивале (и приручение его толпы) и объясняет не только творческую природу, но и миссию Shortparis — в конце концов, эта же группа устраивала перформанс в обычном питерском продуктовом и в упомянутом интервью рассуждала о важной необходимости музыканта испытывать неудобство.

С 2019 по 2025 год Shortparis выпустили два альбома и несколько EP, влюбили в себя и арт-богему, и айтишников с ноутбуками в кофейнях, и стали группой, которую вы могли и не слушать, но не могли не обсуждать. В последние годы Shortparis превратились в самостоятельное и надмузыкальное явление: театральные постановки, видео-арт, кино и даже культурно-просветительские проекты. Все это, конечно, вызывало эмоции и дискуссии: вот они съездили в деревню под Архангельск и сыграли там концерт для местных — а нет ли тут ощущения «народники далеки от народа»? Что это: попытка преодолеть дистанцию между авангардом и массами или перформативность? Фестиваль с Собчак — ок ли это?

Но вернемся к музыке, потому что свежий альбом «Илиада» приносит Shortparis туда, откуда группа убегала на тысячи километров, — к канону русского рока.

«Илиаду» невозможно воспринимать в отрыве от контекста смерти Комягина: это (простите за вульгарность) не слон в комнате, это и есть комната. Трагическое расхождение между временем написания этих песен и временем выпуска только подчеркивает ощущение ужаса. Альбом буквально начинается со слов «Мертвые не станут в ряд» в песне «Пой со мной» и постоянно обращается к теме смерти. Здесь есть и «Победа» с подзаголовком «Песня для детского похоронного оркестра», и «Колыбельная», которая звучит скорее как отпевание, и завершающая альбом «Прощальная». Поэтому дискурс «Комягин предчувствовал смерть» при всей его пошлости и несправедливости все же неминуемо будет витать в фанатских кругах. Понятно, что Комягин писал о смерти не потому, что собирался умирать. «Илиада» — об осмыслении мира, где смерть стала повседневностью, и о невозможности этот мир поменять.

И в этом Shortparis расходятся с героями русского рока прошлого, которые все же вещали с позиции силы и веры. Цой требовал перемен и обещал, что «дальше действовать будем мы», Гребенщиков (внесен Минюстом РФ в список иноагентов) в «Поезде в огне» призывал взять ответственность за свою жизнь и страну, Шевчук в «Не стреляй» говорил с позиции человека, который твердо знает, где добро, а где зло. Конечно, классический русский рок был полон сомнений, отчаяния и порой пораженческих настроений, но его герои верили, что у музыканта есть и право, и силы менять мир вокруг себя.

Комягин в «Илиаде» оказывается в другой точке: ему ничего не остается, кроме как признать невозможность перемен. В «Русской тоске» он буквально называет себя слабаком, в «Гвозде» вспоминает, как впервые промолчал перед лицом насилия, а в заглавной песне задается вопросом, о том ли вообще пел и туда ли шел. В этом и есть важная линия разграничения: Цой, Шевчук и БГ считали сопротивление естественным — Комягин сомневается, нужно ли оно вообще.

И тут возникает парадокс: Shortparis всю карьеру сторонились русского рок-канона, но все же пришли к его главным темам — Родине, войне, смерти, исторической ответственности, — правда, уже без веры в спасительную силу искусства. Если русский рок обещал перемены, то «Илиада» горько признает, что перемены могут и не наступить. И тут проблема не в том, насколько убедительно и громко музыканты доносили свои мысли, — просто мир оказался банально сильнее.

Впрочем, здесь важны не столько воля, силы и решимость героя что-то поменять, сколько сама способность говорить от лица поколения. Именно эта вещь и роднит Комягина с русской рок-традицией — примерить на себя роль человека, который понятно объяснит, что происходит. В этом смысле и лирика Николая, прежде склонная кутаться в метафоры, сейчас более прямая и чеканная. Случилось и еще кое-что важное: из песен Shortparis будто исчезла дистанция между автором и происходящим. Если раньше Комягин мог наблюдать за происходящим со стороны и доносить это языком символов и образов, то теперь он сам внутри событий. В открывающей альбом «Пой со мной» он собирает народный хор: тут и конвойный, и беглец, и солдат, и продавщица из «Дикси», и чиновник. Все они существуют в одной реальности, даже если делают все, чтобы друг с другом никогда не пересекаться. В «Шестой» Комягин уже говорит от лица поколения, которому обещали счастливое будущее, но оно не наступило. Это узнаваемый жест русского рока: масштабировать трагедию маленького человека в коллективное переживание.

Похожий процесс происходит и с музыкой. Shortparis всегда были наджанровой группой, но их творческая палитра изменилась. Раньше их звук складывался из абразивного постпанка, машинной, безжизненной индустриальной электроники и авангардных экспериментов. Сейчас пышная, помпезная, грандиозная рок-музыка большой формы — от размашистых гитарных партий и чеканных барабанов до фортепиано, духовых, хоров и почти рок-оперной торжественности. Порой «Илиада» звучит так, будто Shortparis решили записать альтернативную историю русского рока, где тот бы обратился к прог-традиции 1970-х. Группа, старательно избегавшая узнаваемости звукового языка, теперь намеренно обращается к самому большому и пафосному из возможных. Причем достаточно понятному: при всей величине формы еще никогда Shortparis не звучали настолько мелодично, доступно и даже временами эстрадно.

В этом тоже нет противоречия с традицией русского рока, который при всей репутации музыки, приглашающей на нелегкий и часто нравоучительный разговор, обладал силой говорить внятно и доступно. И именно к этой черте Shortparis близки как никогда в карьере — Комягину хочется подпевать, несмотря на беспросветный ужас, который стоит за красивыми мелодиями.

И вот что еще роднит «Илиаду» с «Черным альбомом»: ушедший человек способен рассказать о настоящем куда больше, чем многие ныне живущие. «Илиаде» еще стоит пройти проверку временем, но уже сейчас она выглядит важным и до ужаса достоверным документом эпохи, объясняющим 2020-е параграфом в учебнике истории. «Черный альбом» фиксировал гибель эпохи и страну, застывшую на пороге будущего, «Илиада» фиксирует огромный знак вопроса, повисший над будущим всеобщим, — и при всей точности документации эпохи именно в будущем станет ясно, куда этот альбом унесет течение времени.

В 2015 году Shortparis чувствовали себя одинокими вообще везде. В 2026 году они записали, вероятно, самый понятный и человечный альбом в карьере.