Правила жизни Николая Комягина

Я вырос в провинции. И моя музыка похожа на музыку человека, выросшего в провинции.

Традиция — это костыль нашего мышления. Мы создаем ее, чтобы справиться со страхом времени и смерти. Но важно помнить: костыль — это костыль. Его можно пересматривать.

Я чувствую себя собой в моменты работы. Если разбивать ее на этапы — в процессе сочинения.

Наличие божественного в творчестве для меня сомнительно. Но параллельно я в него наивно верю. Само напряжение творчества возникает в этой болезненности — адское желание найти в творчестве что-то помимо самого себя.

Важно не стать орудием ни в чьих руках.

Дискомфорт — вещь продуктивная. Тело всегда саботирует желание быть дисциплинированным.

Работа — это пытка. Усталость, мне кажется, она даже к лицу. Лучше быть усталым.

Каждый имеет соприкосновение с крупицами большого-большого зла. Через это частное раскрывается общее. Через парад красных гробов, которые я в детстве часто наблюдал во дворе, и это был первый опыт смерти. Через убитого голубя, собаку которую пацаны пинали во дворе. За этим частным действием стоит нечто колоссальное.

Я даже к пятиклассникам обращался на «вы».

Человек сотворил по природе своей Вторую мировую войну и Мону Лизу.

Мне скучно быть в тональной музыке. Я нахожу себя в диссонансе.

Есть некая сытость в возможности услышать одно и то же произведение в огромном количестве интерпретаций. Но в этом всем есть расслабленность мысли и гедонизм. И в этом смысле достаточно музыкального текста. Композитор высказался — все музыка присутствует. Все остальное игры какие-то.

Настоящее, потому и «настоящее», что неосмысленное. А там, где оно осмысленное, там это музификация и смерть.

Иногда вопрос может быть свежим. Он тебя восхищает. Ты увлечен самой мыслью, она разворачивается внутри тебя и генерирует какие-то важные для тебя смыслы.

Если ты стоишь на берегу, ты не чувствуешь течения. Идти вдоль берега в обратную сторону легко. Надо войти в воду.

Улица — это очень важная часть реальности, ты не можешь ее игнорировать.

Неумение видеть отдельную трагедию отдельного человека, применимо к историческим событиям — одна из главных проблем нашей культуры, нашей общественности сейчас.

Любая крайность болезненна. Но она же мобилизует ресурсы.

Что дальше самоуничтожения? Какое действие? Эта позиция не кажется продуктивной.

В наших песнях много плача в плане горевания. И наши песни многие минорные. Если это любовь, то это любовь внутри которой ты несчастлив. Или ты не можешь найти свое счастье.

Мы продолжаем дело своей жизни в изменившихся обстоятельствах.

У меня уже есть алгоритмы ответа на некоторые вопросы. И я могу просто активировать пальчиком паттерн, он у меня воспроизведется, и я как магнитофон просто произнесу текст уже для себя. И это уже труп мысли, а не мысль.

Побег не может быть единственной стратегией. Мне важно остаться и выстраивать горизонтальные связи.

Я долгие годы недооценивал любовь. Возможно, мне еще предстоит ее открыть.

Мне каждый раз мало. Я пытаюсь себя еще больше накрутить, и сама жизнь к этому вынуждает. Понимаю — человеческое счастье эфемерно, но хочу создать систему колоссального, титанического труда с нашей стороны, направленного на результат.

Можно говорить, что произошло, когда мы выражаем сочувствие друг другу. Но не для того, чтобы плакать и ничего не делать, а чтобы собраться или пересобраться и действовать дальше.