Три года назад ты говорила, что часто плачешь от музыки, а под «Щелкунчика» вообще рыдаешь взахлеб. Теперь у Settlers выходит альбом «Разучимся плакать». Что произошло за эти три года?
Как Settlers перестали делать нишевый фолк, выбрали себя и победили. Большое интервью с Яной Шелпаковой
Группа Settlers несколько лет открывала и переосмысляла русский фольклор, но затем перешла на собственные песни и заиграла поп-рок. Результат: «По камушку» и «Светлое чувство» завирусились в соцсетях и стали хитами, а группа закрепилась в статусе одного из главных инди-открытий и недавно выпустила первый полностью авторский альбом «Разучимся плакать». «Правила жизни» пообщались с вокалисткой Яной Шелпаковой о том, как все это получилось.
Произошло бесконечно много всего. У нас было несколько переломных моментов, мы переосмыслили творчество и отношение к музыке. А ко мне пришло понимание себя: кто я и чем хочу заниматься.
Когда мы занимались фольклором, я, наверное, пыталась быть хорошей, правильной девочкой. У меня большой академический бэкграунд: музыкальная школа, училище, Институт современного искусства. Я всегда считала, что музыка должна быть сложной, качественной, правильной. А поскольку я училась народному пению, мне казалось, что я обязательно должна делиться именно народной музыкой.
А был какой-то конкретный момент, когда это изменилось?
Первый перелом случился, когда мы написали «Летучий корабль». Забавно, что это одна из самых ранних наших авторских песен, а выпустить ее я не могла около двух лет.
Серьезно? Почему?
Мне казалось, что она не вписывается в то, чем мы занимаемся. Я написала ее для проекта сказок. Проект так и не вышел, песня осталась лежать. Позже нас позвали в программу «Наша новая музыка». У нас тогда не было ничего взлетающего, и мы показали редакторам вообще все, что было, в том числе «Летучий корабль». Они на нее обратили внимание, а я призналась, что это моя авторская песня, но мне как-то стыдно ею делиться.
Почему было стыдно показывать собственные песни?
Для меня это настоящее оголение души. Даже своим музыкантам я долго боялась показывать собственные тексты: вдруг они глупые или неправильные? Думаю, это от неуверенности, которая очень долго во мне сидела. Отчасти она шла и от народного бэкграунда: когда я училась, быть народницей считалось не очень престижным. Сейчас фольклор на хайпе, а тогда это было стремно.
Мне всегда хотелось показать, насколько на самом деле народная музыка красивая и глубокая. Там тексты с аллегориями, которые нужно додумывать. И с музыкальной точки зрения все тоже очень сложно. Мои джазовые ребята офигели, когда я впервые принесла им народные песни: в одном куплете размеры могли меняться с 7/8 на 5/8, 6/8 и 4/4. Сложные гармонии, секунды — почти джаз. Долгое время это меня невероятно вдохновляло. Но потом захотелось выделиться чем-то своим.
То есть «Летучий корабль» стал точкой невозврата?
Да, хотя после него я еще выпускала народный материал — «Играешь-таешь», «Грустные частушки». Они тоже хорошо зашли. А потом появилась «По камушку». Она сильная потому, что написана в очень конкретных жизненных обстоятельствах, в ней есть настоящая боль. Я вообще считаю, что людей сложно обмануть: если ты нечестен, вряд ли что-то сработает. Хотя, наверное, бывают и другие кейсы.
После «По камушку» я написала еще авторский материал, и мне так понравилось, что я подумала: все, хватит, нужно оставить прежний подход. При этом в новых песнях я все равно стараюсь сохранить интонации, образы и культурный код народной музыки. На новом альбоме очень много образов из сказок и фольклора.
Так что все началось с «Летучего корабля», но в итоге он вышел только после нескольких других авторских релизов.
При этом в альбоме он звучит абсолютно органично, не как песня, написанная за два года до остальных.
Мы сами удивились, насколько цельной получилась пластинка. Песни ведь объективно очень разные. И мне важно, что после успеха наших хитов мы не стали просто клепать похожие хиты, а сделали настоящий альбом. После большой волны новой аудитории можно было пойти по понятной формуле и делать более попсовые вещи. Но нас шестеро музыкантов, у всех большой бэкграунд. Мы хотели сделать максимально музыкально, не упрощая все до схемы. Сделали так, как почувствовали.
Как появилась формулировка «Разучимся плакать»: сначала было название альбома или сама песня?
Сначала песня. А название альбома получилось почти случайно. Наш менеджер сказал: «Блин, это же реально про вас. Давайте так и назовем». Мы даже не спорили, все решилось за секунду.
Я всегда говорю на концертах, что у нас много грустных песен, но я пишу их, чтобы очиститься душевно. Не для того, чтобы загнать себя и слушателей в депрессию, а чтобы выплакать что-то, освободиться от этого и жить дальше. Мне кажется, в этом и есть одна из миссий музыки. Искусство должно пробуждать в тебе чувства, давать прожить самые разные эмоции, очищать тебя. Чтобы ты понимал: ты можешь чувствовать, переживать боль и радость и идти дальше.
Мне показалось, что главное слово в альбоме — «мы». И даже название звучит как обращение от лица многих: «Разучимся плакать». Ты сознательно это закладывала?
Неосознанно. Я, например, иногда пишу песни от мужского лица — «Светлое чувство» как раз такая. Меня спрашивают почему, а я не знаю: для меня в музыке нет мужского и женского рода, есть просто человек.
Наверное, «мы» возникает подсознательно, потому что меня очень тревожит, насколько люди стали разобщенными. Все существуют как отдельные личности, но исчезает чувство общности — не стадного мышления, а опоры, когда понимаешь, что рядом есть люди и ты не один. Мы очень отстраненные, редко подходим друг к другу просто поговорить. Стало меньше доверия, сплоченности, ощущения защищенности. Все боятся, что их обманут или обидят.
Мне хочется, чтобы мы больше верили друг в друга и были открытее. Что бы ни происходило в мире, мы все равно должны жить. Даже когда все плохо и грустно. Мы не можем не жить, потому что жизнь — великий дар. Для меня это и есть лейтмотив альбома.
А получается ли создать это чувство общности среди слушателей Settlers? Кто приходит на ваши концерты?
Да, сто процентов. У нас суперская аудитория: молодые, эмпатичные, современные, очень внимательные люди. Не просто слушающие, а слышащие. Они действительно слышат, о чем ты поешь и говоришь.
Бывает, я говорю перед песней: «Если вам захочется, можете обнять человека рядом». И люди обнимаются, хотя часто вообще друг друга не знают. У нас некоторые фанаты стали лучшими друзьями. Один из наших поклонников встретил будущую жену на нашем концерте. Они уже четыре года вместе ходят на выступления. Я очень стараюсь создавать такую атмосферу и постоянно об этом говорю.
Ближайшие концерты группы Settlers пройдут в ноябре 2026 года: 19 ноября — в Санкт-Петербурге (клуб «Космонавт»), 22 ноября — в Москве (Base).
В соцсетях у слушателей тоже появляется какая-то общность?
Да. Под рилсами с «По камушку», особенно там, где я рассказываю историю про папу, люди делятся потерями и поддерживают друг друга. Под «Снегом», где есть слова «Мама, полюби меня», было очень много невероятно откровенных историй. Таких, которые человек за столом даже близким не расскажет. А незнакомым в комментариях почему-то может. Мне кажется, наши песни объединяют — иногда общей болью, иногда теплыми воспоминаниями.
Почему вы не включили «Светлое чувство» в новый альбом?
Потому что у нас уже была отдельная цепочка релизов. Сначала вышел «Снег» — очень болезненная песня, ее любят на концертах, но она совсем не для рилсов. Потом мы выпустили «Светлое чувство», чтобы немного смягчить настроение. А следом — «Летучий корабль»: он совсем легкий, светлый. Кто-то даже сравнил его с Монеточкой*. Я люблю эту песню и думала, что у нее тоже есть шанс стать заметной. Хотя писала ее задолго до того, как мы стали думать о каких-то вирусных историях. Мне кажется, она идеально подошла бы для выпускных, для «Алых парусов».
Ты получила серьезное музыкальное образование. Оно помогает или иногда мешает делать собственную музыку?
И то и другое. С одной стороны, образование дает очень прочный фундамент. Я могу сама себе сыграть, разобрать ноты, понимаю, как устроены музыка и вокальная техника, много лет сама этому учу. Но с другой стороны, свобода, наверное, важнее.
Я даже завидую людям, у которых не было такой школы и которые сразу начали делать то, что чувствуют. Когда ты долго учишься, в голове появляются правильные и неправильные решения, а потом приходится от этого освобождаться.
А если бы у тебя вообще не было академического образования, Settlers пришли бы к нынешнему состоянию?
Не знаю. Возможно, вообще бы не пришли. А возможно, наоборот, пришли бы намного раньше, потому что я бы меньше боялась быть собой.
Когда ты поняла, что делаешь музыку не для того, чтобы кому-то соответствовать?
Когда мы начали собирать аудиторию. Это было еще до «По камушку», когда появились люди, которые действительно нас любили и приходили на концерты. Мы играли очень сложную музыку: необычные размеры, фолк, джазовые элементы. Это не та музыка, на которую легко продать билет. Человек должен по-настоящему тебя любить, чтобы прийти и слушать такое. И я поняла: все, хватит сидеть в коконе.
Но самым сильным переломом в моей жизни стала смерть папы. Он был самым близким для меня человеком. После этого я уволилась с работы, на которой на мне, по сути, ездили, и стала иначе относиться к чужим ожиданиям. Я просто перестала так сильно всего бояться. И примерно после этого у нас стало что-то получаться.
Как поменялась аудитория, когда вы стали отходить от фолка и сложного фолк-джаза к авторским песням?
Очень заметно. У нас даже есть один человек, который долгое время был нашим преданным фанатом, когда мы играли сложную музыку. У нас есть EP «Кружок» — вот он любил именно ту музыку. А когда мы стали делать что-то более понятное, мелодичное, он превратился в нашего хейтера.
Теперь он повсюду пишет: после «По камушку» Settlers скатились, делают херню, верните старых Settlers! Даже спорил со мной в комментариях в нашем канале. При этом не отписывается, продолжает за нами следить. Я могу его понять, но мы не обязаны соответствовать чьим-то ожиданиям.
А в прежних Settlers есть что-то, что тебе самой сегодня кажется чужим?
Очень многое. Почти все, что мы делали до альбома «МТЛБЖ», я сегодня сделала бы иначе. Там старые составы, другая музыка, неуверенная я. Мы вообще прошли сложный и тернистый путь: чего только не играли, как только себя не искали.
Мне кажется, часть людей из музыкальной индустрии до сих пор помнит нас по старому составу и даже не подозревает, как мы изменились. Пока не приведешь человека на концерт, он может не послушать новое. Было, например, такое, что человек, знавший нас по старому материалу, приходил и удивлялся: «Я даже не знал, что вы теперь так играете». Понимаю, почему это происходит: музыки слишком много, невозможно послушать все, что тебе присылают.
Но нынешняя концертная программа — это уже совершенно другие Settlers?
Да, и, на мой взгляд, намного сильнее. Народных песен в программе практически не осталось. Есть старые и новые частушки. У нас даже есть новые частушки в духе Бритни Спирс — по приколу, но очень классные. Их мы не выпускали, потому что решили придерживаться авторского направления.
На концертах у нас разные блоки: есть что-то очень душевное, а есть что-то совсем разматывающее. И конечно, состав и музыкальное взаимодействие теперь совсем другие.
У многих критиков есть претензия к современной фолк-волне: будто исследовательская работа с материалом часто затмевает разговор со слушателем. Тебе близок этот взгляд?
Да, я согласна. Когда ты работаешь с фольклором, ты много думаешь, как его правильно донести и объяснить. В этом меньше твоей собственной искренности, потому что главная миссия — показать саму музыку.
Но это очень важная миссия. Мне кажется, нам необходимо знать собственную историю и культуру. Мы ее плохо знаем, поэтому сами себе кажемся чужими. Если бы люди с детства пели эти песни дома, за столом, им не пришлось бы специально к ним привыкать. Фолк и правда долго оставался чем-то непонятным, хотя музыканты занимаются им десятилетиями.
Для меня народная музыка стала мостиком: через нее я в какой-то момент поняла, что мне самой есть что сказать миру; что я тоже чем-то наполненный человек и хочу делиться этим через собственные слова. Я благодарна фольклору, но в какой-то момент захотелось говорить от себя.
И в какой момент само слово «фолк» стало вас ограничивать?
Когда пошла настоящая волна. Было много людей, которые занимались этим сильно раньше. Например, Zventa Sventana и Инна Желанная. Инна Желанная для меня вообще легенда, я всегда любила и пела ее песни. Потом появились новые группы, в том числе hodíla ízba и Settlers. Мы участвовали в New/Open, получали поддержку, и вскоре интерес к фолку стал очень заметным.
Постепенно появилось множество коллективов, которые просто кладут народные песни или частушки на биты. Не хочу никого обижать, у каждого свой путь. Но мне всегда было важно по-настоящему работать над аранжировкой, формой, музыкальной историей. У нас и у hodíla ízba это было очень продуманно.
А вариант с битами оказался очень востребованным на днях города и праздниках. Такие группы неплохо делают свое дело и практически не сидят без работы. Но я в какой-то момент поняла, что не хочу, чтобы Settlers ассоциировали именно с таким фолком.
У тебя был момент, когда ты окончательно решила от этого уйти?
Да, один фестиваль, где мы играли «Птичку». Это душераздирающая лирическая народная песня, а в зале под нее устроили мош. Люди услышали: ага, народное, значит, надо прыгать и танцевать. А там совсем другой смысл. Я подумала: «Господи, я не хочу превращать это в цирк». Мне хочется заниматься чем-то глубоким и осмысленным. И мы постепенно убрали народный материал.
Что оказалось самым сложным в переходе?
Сам переход. Когда у тебя половина песен авторская, половина народная, все превращается в кашу. К тому же организаторы уже привыкли к нам как к народникам, приглашали на соответствующие фестивали, а мы стали отказываться. Очень сложно избавляться от ярлыка, который был с тобой много лет.
К октябрю 2026 года от этого ярлыка удалось избавиться?
Думаю, да. Все наши большие песни авторские. И я уверена, что часть новых слушателей даже не знает, что когда-то Settlers занимались фольклором.
Ты много лет занималась музыкой, а потом практически случайное видео с «По камушку» изменило все. Это заставило по-другому посмотреть на музыкальную индустрию?
Сто процентов. У нас и до этого была своя аудитория, но такого масштаба мы никогда не ощущали. Когда тебя начинают слушать столько людей, ты больше веришь в себя и понимаешь, что идешь в правильном направлении.
Конечно, после успеха стало проще привлекать внимание. Людям всегда легче поддержать артиста, которого уже кто-то заметил. Но мы всего этого добились без большого лейбла и спонсоров. У нас есть дистрибьютор «Снегири», есть менеджеры, которые очень много для нас делают.
Не могу сказать, что вся индустрия после «По камушку» разом повернулась к нам лицом. Многие знали нас и раньше, у некоторых уже сложилось представление, какие Settlers. Может, поэтому было сложнее заметить перемены. Но для меня самое важное — понимание, что тебя действительно слушают. Все музыканты хотят, чтобы их музыка кому-то была нужна.
Успех скорее расслабил вас или, наоборот, добавил ответственности?
Только ответственности. Я сейчас уже думаю уйти с основной работы, потому что перестаю все успевать. Мы постоянно что-то придумываем и делаем. И такие взлеты невероятно мотивируют писать новую музыку. Я после этого написала примерно десять песен — у меня никогда не было такой продуктивности.
Яна Шелпакова и Владимир Завьялов
Когда знаешь, что тебя ждут, вдохновение приходит постоянно. Плюс концерты, работа с соцсетями. Расслабляться некогда. Если ты попал на волну, твоя задача — удержаться. Так что успех скорее собирает тебя, чем расслабляет.
А как тебе самой на этой волне?
Здорово, но это большой стресс. Посмотрим, что будет дальше. Главное — не начать делать музыку специально для TikTok. Вот это меня пугает.
Что для тебя значит «делать музыку для TikTok»?
Когда люди сначала пишут один куплет, запускают его в TikTok, проверяют, как он работает, и только потом дописывают песню. То есть изначально все строится по формуле. У нас такого нет. Я могу выложить кусочек песни в рилс, но саму песню я пишу не ради этого.
При этом сейчас слушатели стали очень настойчиво требовать от музыкантов определенных песен?
Да, и меня это раздражает. Я недавно выложила пробный рилс, где мы с моей лучшей подругой поем песню. Он набрал миллион просмотров, и сразу началось: «Выпустите! Почему не выпускаете? Где песня?» А мы только что выпустили целый альбом!
Иногда мне кажется, что музыканты в глазах людей превратились в шутов гороховых: ты обязан немедленно сделать что-то по чужому велению. Особенно явно это стало в эпоху рилсов, когда каждый чувствует, что может высказать тебе все что угодно.
Ты к рилсам, где люди ставят оценки выступлениям, относишься с раздражением?
Когда человек просто пришел на фестиваль и выставляет каждому артисту оценку от одного до десяти, мне это странно. Одно дело — содержательная критика, и совсем другое — когда все собираются в комментариях и начинают поливать музыкантов помоями. Я не понимаю, что это людям дает. При этом сама не хочу отвечать такой же злостью — тогда чем я буду лучше?
Насколько соцсети и алгоритмы вообще повлияли на твое творческое мышление?
Скорее не алгоритмы. Со временем я поняла, что сделать что-то простое, но хорошее на самом деле сложнее, чем написать навороченную музыку. Ты всегда можешь намудрить, сделать нечто невероятно сложное, считать себя очень умным музыкантом, но это никто не будет слушать.
А написать что-то понятное, музыкальное и красивое — сложная задача. Сейчас я иногда спрашиваю себя: «А я сама поставила бы эту песню в машине, когда еду на работу?» Я не хочу делать сложную музыку просто ради сложности. Хочется, чтобы ее слушали и понимали. Мы же в конечном счете делаем музыку для людей.
Сложно было объяснить этот подход остальным музыкантам Settlers?
Мне самой — нет, а с ребятами пришлось много разговаривать. Потому что у музыкантов есть свое «музыкантское» мышление. Ты крутой басист или барабанщик, умеешь играть очень сложные партии. Ты пришел в Settlers не ради денег, а потому, что любишь эту музыку, и, конечно, хочешь показать все свои возможности.
Но со временем мы пришли к пониманию, что важно уметь вовремя себя сдерживать. Ребята мне доверяют, и им самим нравится, когда публика приходит на концерт и поет наши песни хором. При этом баланс необходим. Я против того, чтобы все превращать в одинаковую прямую бочку. Музыка должна оставаться качественной, красивой и при этом доступной для человека.
Есть российские исполнители, которым, по-твоему, удается этот баланс?
Их много, особенно на инди-сцене. Моя любимая российская группа — «Деревянные киты». Я обожаю Свету Матвееву. Мне нравится их музыка, тексты, смыслы, эта самобытная, немного странная в самом лучшем смысле слова подача.
Я вообще люблю артистов с ярким собственным голосом. И «Бонд с кнопкой» люблю. Мне бы хотелось, чтобы люди чаще слушали такую музыку. Независимая сцена у нас сейчас очень сильная.
Почему, как тебе кажется, за последние пару лет инди-сцена так заметно выросла?
Думаю, она была всегда, просто только сейчас стала заметной. Тем же «Деревянным китам» уже больше десяти лет. Соцсети и рекомендации дали возможность самому находить артистов, которых раньше ты бы просто не услышал.
Даже моя мама — ей 62 года — смотрит TikTok и открывает там каких-то новых музыкантов. Это не значит, что такая музыка только сейчас появилась. Просто раньше к ней было гораздо труднее подобраться.
Получается, соцсети и разобщают людей, и в то же время помогают им находить друг друга?
Конечно. И, может быть, хорошего в них даже больше. Через соцсети люди помогают друг другу, поддерживают, находят музыку, ярких артистов, новые места, участвуют в благотворительности. У медали всегда две стороны. И я не хотела бы видеть только плохую.
В одном интервью ты рассказывала, что постепенно отказываешься от музыкального снобизма. В чем он раньше проявлялся?
Думаю, многое зависело от окружения. В первом составе Settlers играли музыканты с сильным традиционно-джазовым бэкграундом. Мы бесконечно обсуждали, кто фирмач, а кто не фирмач, кто как сыграл, кто какой сложной музыкой вдохновляется. И я тоже в это погрузилась. Как будто, раз я музыкант, обязана слушать только что-то невероятно сложное — Колтрейна, например, — и соответствовать этому уровню.
Потом в группу пришел наш гитарист Олег. У него тоже джазовое образование, но он был взрослее нас и спокойно говорил: «А я люблю Radiohead». Я начала слушать что-то за пределами традиционного джаза: Radiohead, Hiatus Kaiyote, соул. По Hiatus Kaiyote я вообще сходила с ума, слушала бесконечно. А потом открыла для себя русское инди и поняла, как сильно оно меня цепляет. И подумала: почему я вообще должна запрещать себе что-то любить? Я и сейчас люблю соул и джаз, просто больше не считаю их единственно достойной музыкой.
А есть вещи, которые пять лет назад ты считала недостойными серьезного музыканта, а сейчас спокойно принимаешь?
Да, например, когда человек без музыкального или вокального образования выходит на сцену. Раньше я могла думать: «Как он вообще имеет право петь, если не учился?» Сейчас мне даже стыдно за такие мысли.
В этом ведь и была моя неуверенность: я столько училась, старалась, а кто-то вообще без диплома становится известным. Но часто он становится известным именно потому, что не боится быть собой. А ты сидишь обиженный на весь мир. Это глупости.
Я теперь считаю: если люди приходят слушать артиста, если его музыка им нужна, значит, он имеет право быть на сцене. Нельзя мерить талант только количеством оконченных учебных заведений.
Ты говорила о любви родителей к музыке, особенно Pink Floyd. Сейчас ты сама воспитываешь сына и преподаешь детям вокал. Материнство изменило твое отношение к музыке?
Не особенно. Сын с детства слушает то, что играет у меня, а я очень много слушаю музыку. И Settlers он всю жизнь слышит. Ему вообще нравится музыка, я даже думаю отдать его на барабаны.
Загружаем