РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Что читать на выходных: отрывок из книги Тома Поллока «Белый кролик, красный волк», которая понравится и взрослым, и подросткам

На этой неделе в издательстве «Поляндрия NoAge» выходит книга Тома Поллока «Белый кролик, красный волк» в переводе Елизаветы Шульги. После Heartstream автор продолжает линию психологического young adult. Главный герой — юный Питер Блэнкмен — обладает выдающимися математическими способностями, страдает паническими атаками, нелюдим. Внезапное покушение на мать, выдающегося ученого, запускает цепочку событий, которые требуют от Питера напряжения всех своих сил. Перед нами светлая сюжетная история с элементами триллера и детектива — о том, как молодой человек может превратить то, что кажется недостатками, в преимущества и сделать баг фичей. Правила жизни публикует первую главу «Сейчас», где мы знакомимся с главным героем и узнаем, как он пытается бороться с паническими атаками.
Что читать на выходных: отрывок из книги Тома Поллока «Белый кролик, красный волк», которая понравится и взрослым, и подросткам

Мама находит меня в кладовке. Я вжался в угол и вздрагиваю от резкого света, заполнившего дверной проем. У меня во рту кровь и осколки керамики.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Хочется их выплюнуть, но тогда она увидит месиво, в которое превратили мои десны осколки солонки. Острые углы так и вонзаются под язык и колют мягкое нёбо, но глотать нельзя — осколки могут встать поперек горла. Соль в порезах на языке лютует. Я пытаюсь улыбнуться маме, напрягая как можно меньшее количество лицевых мышц. Капля слюны просачивается сквозь губы и мажет подбородок красным.

Мама переводит дыхание, берет себя в руки и врывается в кладовку. Она прикладывает к моим губам ворох бумажных полотенец.

— Плюй, — командует она.

Я плюю. Мы разглядываем сгусток у нее на ладони. Он похож на миниатюрное поле боя: кровь и крошки фарфоровых костей — как будто я вы харкал останки сражения, развернувшегося только что в моей голове. Мама тычет в это безобразие пальцем.

— Почему не считал? — спрашивает.

Я пожимаю плечами. Она цокает языком и вздыхает. Мама говорит:

— Открой рот.

Не сразу, но я запрокидываю голову и разеваю рот.

— Аааа. Нне теерь нушны ломбы?

Она смеется, и, слыша это, я немного расслабляюсь. Ее руки, теплые и уверенные, поворачивают мою челюсть к свету. Смех смолкает.

— Ох, Питти, — шепчет она, — зачем же ты так с собой.

— Фсё так лоха?

— Могло быть и хуже. Обойдется без больницы, но все же...

Она достает из кармана халата пару тонких медицинских перчаток и натягивает их. Медицинские перчатки, соображаю я как сквозь вату. В халате. В четыре часа утра. Ничего себе, какой я предсказуемый.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Она тянется к моему рту.

— Готов? — Я сжимаю ее руку. — Три, два, один, и...поехали.

Она поочередно выдергивает из моих десен застрявшие осколки, отчего я каждый раз вздрагиваю, и они с тихим звоном осыпаются на пол. Донышко солонки зажато у меня в правой руке. Белые зубцы раскуроченных стенок торчат из-под пальцев, как зеркальное отражение уничтоживших ее зубов. До сих пор чувствую, как крошится керамика. Паника давит на челюсти, как рычаг, все крепче и крепче зажимая солонку в тиски моих зубов, пока я не понимаю, что нажал слишком сильно, и чувствую взрыв шрапнели у себя во рту.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Закончив, мама снимает перчатки, комкает их и запихивает на одну из пустых полок. Из другого кармана халата она достает маленькую ручку и черную записную книжку. Я смотрю на блокнот с ненавистью, хотя понимаю, что по-другому она не умеет: она человек науки.

— Ну, — говорит мама, — рассказывай.

— Что рассказывать?

Она сверлит меня Взглядом № 4. Все, у кого есть родители, знают этот взгляд. Он как бы говорит: «Пока что, родной, ты в дерьме всего по щиколотку, но если продолжишь испытывать мое терпение, тебе понадобится акваланг».

— Пусть это только у тебя в голове, Питер Уильям Блэнкман, но я вытащу из тебя это наружу, — говорит она, пряча ручку в кулаке, и хватает с полки консервный нож. — Даже если придется пустить в ход вот это.

Я хмыкаю, и отголоски приступа немного отступают.

— У меня был приступ, — сознаюсь я.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

— Это я поняла. Мы говорили о том, чтобы попробовать преодолеть это с помощью счета.

— Я пробовал.

— И как?

Я смотрю на месиво в своей ладони.

— Безуспешно.

Еще один Взгляд, продолжительный и строгий, переходящий в № 5: «Мы знать способы, чтобы заставлять вас говорить, герр Блэнкман», но вслух она говорит другое:

— Почему безуспешно?

Я ощупываю языком ранки под губами и морщусь.

— У меня кончились числа.

На смену Взгляду № 5 приходит откровенное недоверие.

— У тебя кончились числа?

— Да.

— Питер, ты один из лучших математиков среди ребят своего возраста в Лондоне, а может, и во всей стране.

— Ну, так уж и в стране... — Да, так уж и в стране.

Если вы думаете, что я не слежу за рейтингами, то вы спятили. — Но...

— Тебе ли не знать, что числа не могут закончиться. Просто продолжай добавлять по единице, и дело в шляпе! Новое число готово. Как по волшебству.

— Знаю, но...

— Только это не волшебство, — продолжает издеваться она, — а обычная математика, — и скрещивает руки на груди. — Если тебе удалось исчерпать безграничный ресурс натуральных чисел, Питер, только представь, что ты делаешь с моим терпением.

Молчание. Я бросаю взгляд на дверь кладовки и подумываю о том, чтобы броситься к ней.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

— Питти, — говорит мама, и сарказма в ее голосе как не бывало. Тени у нее под глазами кажутся глубже, и тут я со всей отчетливостью осознаю, насколько важный завтра предстоит день и что каждая секунда, проведенная здесь со мной, по капельке лишает ее сна. — Зачем ты грыз посуду? Поговори со мной.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Я дую щеки.

— Ладно...

***

Признаю, это целиком и полностью мой косяк, тактическая ошибка. Я чувствовал приближение приступа за версту. Я должен был успеть подготовиться.

На часах было три двадцать девять, а я все никак не мог уснуть. Глаза превратились в булыжники, и потолок перед ними деформировался и волнился, точно океан кремового цвета.

Завтра важный день, думал я. Важный день начнется уже через три часа тридцать одну минуту, так что неплохо было бы закрыть глаза и немного поспать. Ничего не получалось, потому что я знал, что вставать нужно через три часа и тридцать одну минуту, и это меня нервировало.

Важный день, Питти. Непомерно, несказанно важный, и очень, очень публичный. Одним неверным движением ты испортишь жизнь не только себе, но и всей своей семье, так что постарайся, постарайся уснуть — тебе это нужно.

Я таращился в потолок. Посмотрел на часы. Три часа двадцать девять минут. Идеальные условия.

Питер, внимание всем постам. Это центр управления полетами. Мы в полной боевой готовности. Даю разрешение, повторяю, даю разрешение на гребаный истерический припадок.

Все началось как обычно: тянущая боль в животе, которую раньше я принимал за голод, вот только никакая еда не могла бы его утолить.

Три часа пятнадцать минут. Три часа четырнадцать минут и пятьдесят три секунды, пятьдесят две секунды, пятьдесят одна... Это же одиннадцать тысяч шестьсот девяносто секунд. Я не успею.

Чувствуешь? Чувствуешь тошноту? Если закрыть глаза, можно ощутить, как она разбухает в животе, и это еще цветочки. Ты станешь сомнамбулой, и постарайся сделать все в лучшем виде. Потому что стоит тебе оступиться хотя бы на полшага, и приступ настигнет тебя там. Не здесь, не дома, где мама и Белла придут на помощь, а там, во внешнем мире, где тебя увидят — увидят люди, которые будут снимать всё на свои телефоны. И тогда это окажется на YouTube — твоя кровь попадет в цифровое море. Она расплывется повсюду и замарает собой все. И все увидят, и осудят, и узнают.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Я тяну время. Мамина ручка зависла над блокнотом.

— Физические симптомы — как обычно? — спрашивает она.

— Тяжесть в груди, — подтверждаю я, загибая пальцы. — Учащенный пульс. Головокружение.

— Ладони?

— Взмокли, как паховый бандаж Лэнса Армстронга. Снова Взгляд № 4.

— Можно и без красочных сравнений, Питер.

— Прости. — Я закрываю глаза и вспоминаю: — В общем, я испробовал три линии обороны, как мы и говорили...

ПЕРВОЕ: Двигайся.

Я выскочил из постели и бросился к лестнице. Движение полезно: движение разгоняет кровь по венам, по мышцам. Оно вынуждает дышать, когда каждый вдох дается с трудом.

ВТОРОЕ: Говори.

Я — скороварка, а мой рот — выпускной клапан. Сквозь стиснутые зубы я выпускаю наружу поток лихорадочного бреда, кружившего у меня в голове. Иногда мне достаточно услышать бред, который приходит в голову, чтобы убедиться в том, какая же это чушь.

— У тебя случится величайший, эпический публичный приступ паники в истории мира. Ты станешь вирусным видео. Да каким вирусным, блин, пандемическим. Люди начнут снимать реакции детей на реакции детей на твой приступ, и их реакции наберут сотни миллионов просмотров. Ты изменишь лексикон. Слово «припадок» исчезнет из обихода, вместо него будут говорить «Питти», типа «у него случился Питти». В следующий раз, когда возведенную на коленке урановую электростанцию смоет приливом, а циркониевые прутки пойдут трещинами, и гамма-излучение затопит окружающие города онкологической эпидемией, каждая передовица каждого новостного сайта в интернете будет пестреть заголовками о «Ядерном Питти»!

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Ладно, это немного чересчур. Я понемногу успокаивался.

— Ты публично обосрешься, в самом прямом смысле.

Я споткнулся на нижней ступеньке. А вот это уже звучало чудовищно правдоподобно.

Я побежал на кухню, налетел на угол стола, как какая-то неуклюжая балерина, и принялся лихорадочно метаться по комнате в поисках чего-то, за что можно было бы зацепиться. Но я увидел только открытые полки, заставленные пачками c хлопьями и макаронами, шкафчики из сосны, большой серебристый холодильник и мое мутное, жуткое отражение. На плите горели зеленые цифры часов: 03:59.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Десять тысяч восемьсот одна секунда.

ТРЕТЬЕ: Считай.

Отвлечься. Расщепить приступ на фрагменты и пересчитать их — эти маленькие временны́е буйки. Сосредоточиться на том, чтобы удержать голову над водой, пока не доберешься до следующего.

— Один, — сказал я. — Два.

Но мой настоящий голос вслух звучал слабо, как из-под крышки, по сравнению с обратным отсчетом, идущим в голове.

Десять тысяч семьсот девяносто секунд...

— Три... четыре... — выдавил я, но ничего не помогало.

Отдельная часть моего мозга взяла счет на себя, чтобы панике ничто не мешало и ничто ее не сдерживало. Чтобы отвлечься от болезненного ощущения в нижней части живота, требовалось что-то другое, какая-нибудь более сложная головоломка.

— Вот тут-то я и облажался, — рассказываю я маме.

— Да ну?

— Я перестал считать целые числа и перешел к квадратным корням из них.

Мама не сводит с меня глаз.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

— Сколько знаков после запятой?"— спрашивает она в конце концов.

— Шесть.

Она морщится.

— 2,828427; 3;"3,162278; 3,316... — Я запнулся. Слоги теснились во рту, как мраморные шарики, липкий пот на ладонях и между лопатками. Я попробовал еще раз: 3,316...

Бесполезно: у меня заканчивались числа.

Я в отчаянии огляделся, ища что-то еще — что угодно, лишь бы заполнить чем-то ревущий водоворот внутри меня. Глаза защипало, сердце пьяно заколотилось под ребрами. В тусклом свете уличного фонаря кухня словно сжималась, стены заваливались друг на друга. На секунду мне показалось"— я слышу, как скрипят балки.

Иногда, когда становится совсем плохо, я вижу и слышу то, чего нет. Черт. Как все до этого дошло? Я насилу сглотнул и потянулся к экстренной кнопке — «в случае аварии разбить стекло» — в последней попытке сохранить рассудок.

ЧЕТВЕРТОЕ: Поешь.

Я бросился к холодильнику и вытащил из него контейнер с карри, оставшимся с ужина. Липкое коричневое месиво морозило пальцы, когда я запустил пятерню в контейнер и начал поглощать еду. Я жевал торопливо, задним умом беспомощно понимая, что не смогу заполнить вакуум внутри достаточно быстро; надеясь, что вес пищи придавит поднимающуюся из желудка панику и не выпустит ее наружу.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

— И дальше пошло-поехало.

Мама хмурится и строчит в блокнот. Она делает пометки лишь изредка, отмечая детали, которые, как ей кажется, могут оказаться важными при последующем анализе.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

— Допустим, — говорит она. — У тебя кончились числа, и ты поел. Ситуация не идеальная, но на тот момент ты сделал все, что мог. Однако это, — она кивает на половинчатую солонку в моем кулаке, — едва ли оптимальный вариант для заедания стресса.

Не сводя с меня глаз, она высвобождает солонку из моей хватки и кладет мне в ладонь свою руку. Ее пальцы сжимают мои. Она распахивает дверь кладовки и выводит меня из укрытия. Кухня выглядит так, словно футбольные фанаты устроили здесь погром. Шкафы распахнуты настежь, ящики сорваны с реек и опрокинуты на пол. Повсюду валяются картонные коробки, банки из-под солений, обертки, шкурки и кусочки засохших макарон. Пол припорошен мукой, как ленивым английским снегопадом.

— У меня кончились числа, — шокированно бормочу я. Я даже не помню, как это сделал. — А потом... — и я сгораю со стыда, охватившего меня, как огонек, взметнувшийся по листку бумаги, — у меня кончилась еда.

Мама щелкает языком по внутренней стороне зубов. Она закрывает блокнот, кладет его в карман, присаживается на корточки среди мусора и начинает наводить порядок.

— Мама, — говорю я тихо, — давай я.

— Иди спать, Питер.

— Мам.

— Тебе нужно выспаться.

— А тебе не нужно? — я чуть ли не вырываю ящик из ее рук. — Это тебе через семь часов вручают награду. Ты будешь произносить речь.

Я не могу придумать ничего страшнее, чем произнести речь перед публикой. А я провожу немало времени думая о страшных вещах. Мама сомневается.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

— Пожалуйста, мам. Давай я уберу. Мне станет легче.

Мама видит, что я говорю серьезно. Она целует меня в лоб и встает.

— Ладно, Питер. Я люблю тебя, слышишь?

— Да, мам.

— Мы справимся. У нас все получится.

Я не отвечаю.

— Пит? Мы справимся. Вместе.

— Я знаю, мам, — вру я.

Мама пробирается к выходу, лавируя между разбитым стеклом и лужами сока. Уже на выходе она наклоняется, чтобы поднять упавшую фотографию, отряхивает ее и ставит обратно на холодильник. Это черно-белый снимок Франклина Рузвельта с подписью: «Нам нечего бояться, кроме самого страха». Мама находит эту цитату мотивирующей, я — не очень. Через восемнадцать дней после того, как были изречены эти слова, нацисты перерезали ленточку первого концлагеря в Дахау.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Ну, господин президент? Тут немецкие евреи хотели бы обсудить с вами вашу философию.

Я задвигаю ящики на место, переворачиваю тридцать второго президента Соединенных Штатов лицом вниз и берусь за швабру.

У меня кончилась еда. Я сказал правду — технически так и было, — и мама поверила. Я не стал говорить, что, наворачивая карри, я старательно отводил взгляд от ножей, ножниц и острых углов столешницы, а когда вгрызался в солонку, то почувствовал не то, как отступает что-то плохое, а как наваливается что-то худшее.

Я то и дело прерываюсь, чтобы сбегать в туалет и проблеваться. Живот вмещает до четырех литров спрессованной пищи, но не бесконечно же. (Желудочная кислота в израненной ротовой полости, между прочим, самая маковка в диаграмме Венна между «тьфу» и «ай».) Я чувствую себя так, будто меня вывернули наизнанку и мои внутренности висят на мне, как промокшая кофта.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Я отмываю полки холодильника от пролитого молока, когда слышу тихое щелк-щелк-щелк. Звук доносится из телефонного аппарата на столе. Трубка лежит на рычаге криво. Наверное, им пользовалась мама — я не знаю никого, кроме нее, кто бы до сих пор пользовался стационарным телефоном. С кем она могла разговаривать в 4:29 утра?

Жестяная банка с лязгом прокатывается по кафельному полу. Я дергаюсь, но, обернувшись, успокаиваюсь. Это Бел.

Мы с ней, конечно, не похожи как две капли воды, но сходство есть: та же кожа, круглый год усыпанная веснушками, те же темно-карие глаза, мамин острый нос и не менее острые скулы, и... Ну, и от папы мы, наверное, что-то унаследовали. Помимо очевидного, есть и различия: она красит волосы в малиновый цвет, а когда улыбается, на щеках появляются глубокие ямочки. Да, и только мне досталась вмятина размером четыре на два сантиметра над левым глазом. Как будто неосторожный гончар оставил отпечаток большого пальца, погружая меня в печь для обжига. Врожденный недостаток.

Только ничего врожденного в нем нет даже близко.

Сестра топает на кухню, сонно почесывая голову. Обводит взглядом погром, пожимает плечами, как будто ничего такого не произошло, и опускается на колени. Я сажусь с ней рядом, и мы наводим порядок сообща: разбираем, чистим, чиним и раскладываем.

Я не прошу ее прекратить. Перед ней мне не стыдно. Перед ней мне не бывает стыдно. Мы отличная команда.

Я плохо закрутил кран, и вода капает в раковину с таким звуком, точно птица стучит в окно.

Загрузка статьи...