РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Женщины в русской поэзии XVIII и начала XIX века. Фрагмент новой книги филолога Марии Нестеренко

В конце апреля в издательстве «Новое литературное обозрение» выйдет книга Марии Нестеренко «Розы без шипов: женщины в литературном процессе России начала XIX века». Она точно нужна тем, кто не знает, что в России писательницы существовали задолго до Серебряного века и наконец готовы узнать побольше о том времени, когда их количество и качество их работ стало невозможно игнорировать. Правила жизни публикует фрагмент введения.
Женщины в русской поэзии XVIII и начала XIX века. Фрагмент новой книги филолога Марии Нестеренко

До сих пор доминирует досадное заблуждение, что женщины в русской литературе появились только в Серебряном веке. Этому, во многом способствует школьная программа, в которой писательниц и поэтесс наперечет: Ахматова, Цветаева, реже — Ахмаддулина и Берггольц. На самом деле, женщины писали стихи — и хорошие! —и в девятнадцатом, и в восемнадцатом веках и, более того, некоторые из них были вполне популярны среди современников и сделали успешную литературную карьеру. Нестеренко — исследовательница, благодаря которой появилась серия «возвращенной» литературы в издательстве Common Place, и руководит серией «Гендерные исследования». В этой книге она рассказывает какими стратегиями пользовались женщины, решившие писать, в 19-м веке, в каких условиях они жили и творили, чего хотели и как пытались этого достигнуть. Особенно Нестеренко останавливается на фигуре Анны Буниной — замечательной поэтессы, любимой современниками, но забытой потомками. 

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Введение

За последние десятилетия появился целый ряд исследований, посвященных женскому литературному творчеству в России XIX века и определению его места в национальной культурной истории. Эти работы вписываются, с одной стороны, в контекст изучения феномена «женского письма» и «женской литературы» в целом, а с другой — в контекст историко-литературных исследований эпохи, оперирующих понятиями «направления», «школы», «канона» и т. д. Выделение «женской литературы» как специфического объекта требовало своего обоснования, и потому исследователи акцентировали именно ее своеобразие, отличительные особенности, что в ряде случаев приводило к обособлению писательниц в культурной истории. На эту аберрацию указала И. Л.  Савкина в методологическом введении к своей монографии «Провинциалки русской литературы (женская проза 30-40-х годов XIX века)», анализируя подходы к изучению «женской литературы»:

«...в  излишнем акценте именно на особости женской традиции таится, на наш взгляд, некоторая опасность: сосредоточенность исключительно на женских произведениях может привести к аберрации: мы будем воспринимать и оценивать как специфически женские такие особенности текста, которые имеют не гендерную, а,  например, национальную, жанровую и т. п. природу или связаны с индивидуальным стилем автора. То есть мы видим, что, хотя история русской женской литературы уже активно создается, вопрос о том, как писать такую историю, не дублируя канон и не создавая "миниканон" или "антиканон", остается еще открытым»

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Пути решения вопроса исследовательница видит в обращении к более узким и конкретным исследовательским задачам — рассмотрения женских произведений в историкокультурном контексте, что позволит избежать упрощений и неточных выводов. В монографии она обращается к материалу 1830-1840-х годов, так как именно в это время «женское присутствие в литературе ясно ощущается, женщины входят в профессиональную литературную сферу, а в критике возникает понятие "женская литература"» .

Однако в России женщины обращались к сочинительству и ранее. Уже в XVIII  веке, согласно «Словарю русских писателей XVIII века», насчитывается несколько десятков поэтесс, прозаиков и переводчиц. В первые десятилетия XIX века, когда формируются новые направления, развивается новая лирика, трансформируется литературное поле в целом, появляются и новые писательницы — при том, что понятие «женской литературы» в критике еще не сложилось, а  профессиональная литературная сфера только формируется. Внимание же исследователей женской литературы сосредотачивалось, как правило, на более позднем времени — 1830-х и 1840–1850-х годах, так как эти периоды отмечены яркими сюжетами, более податливыми для интерпретации. Так, например, не раз становилась объектом изучения Александра Васильевна Зражевская (1805-1867), автор знаменитого в свое время памфлета «Зверинец» (1842), направленного против дискриминации женщин в литературе (Отметим здесь лишь некоторые из них, наиболее подробные: Савкина И. Л. «Что значит быть женщиной-писательницей: модели "Я" в "Зверинце" Александры Зражевской», Файнштейн М. Ш. «Писательницы пушкинской поры: Историко-литературные очерки», Грин Д. «Иное лицо романтической поэзии: Русские женщины-поэты середины XIX века»). Вообще можно сказать, что в исследованиях русской женской литературы составился ряд «общих мест» — сюжетов, хорошо известных, но, как правило, проанализированных избирательно и неполно. Из более ранних сочинений исследователи часто упоминают вступление к поэме «Полион, или Просветившийся Нелюдим» (1774) Екатерины Урусовой и стихотворение Александры Мурзиной «К  читателям» (1799) как симптоматичные образцы авторской метарефлексии. В экскурсах в начало XIX  века, с одной стороны, отмечается, что сентименталисты способствовали вовлечению женщин в литературное производство, но при этом оценивали их сочинения с «комплиментарной снисходительностью». С другой стороны, старшим «архаистам» отводится традиционная роль консерваторов, не видевших необходимости в вовлечении женщин в литературу, хотя именно в «Беседу любителей русского слова», литературное общество «архаистов», писательницы были включены в качестве почетных членов. Историки литературы, которые анализировали программу и деятельность общества, этот факт обходили вниманием.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Мы обратились к первой трети XIX  века, так как именно в этот период в России были заложены представления о «женской литературе», получившие выражение в позднейшей критике; в это время начала складываться профессиональная литературная сфера, в которую наряду с писателями входили и писательницы. Мы попробуем рассмотреть отношение литераторов и журналистов разных направлений к женскому сочинительству в первой трети XIX века более системно, привлекая недостаточно учтенные до сих пор источники. Контекст основных литературных споров, полемики «архаистов» и «новаторов», шишковистов и карамзинистов представляется нам необходимым фоном описания женского участия в русской словесности начала века. Его значимость демонстрирует творческая биография Анны Петровны Буниной (1774–1829), ставшей основной героиней настоящей работы. Авторскую репутацию Буниной определяло в значительной степени не ее собственное творчество, а  «внешние» факторы: полемика карамзинистов и шишковистов, отношение к профессионализации литературного труда, меняющиеся оценки женского писательства. Бунина была одной из первых русских поэтесс, стремившихся сделать литературу своей профессией, — в пору, когда соответствующая профессиональная сфера в России едва начинала складываться, — что делает ее случай прецедентным и в этом отношении.

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Так как представления о литературном творчестве женщин как специфическом в тематическом, сюжетном и жанровом отношении лишь начинают оформляться в интересующий нас период, мы будем понимать под «женской литературой» сочинения, написанные женщинами, сознавая ограниченность такого «нейтрального» подхода, на которую указала И. Л. Савкина в монографии. Здесь он представляется нам оправданным, так как позволяет избежать предзаданных оценок, обусловленных исследовательским определением «женского письма» и «женской литературы» применительно к эпохе, когда содержание этих понятий только устанавливается. Концептуализация женской литературы как сочинений, обладающих набором определенных характеристик (дневниковый характер, исповедальность, сосредоточенность на сфере чувств), произойдет позже, в 30–40-е годы XIX столетия:

«Женское писательство может существовать как саморефлексия, как фиксация ощущений, впечатлений и фантазий собственной души, но оно не может и не должно выходить в публичность, во внешние сферы, где происходит борьба за пространство и власть. Интересно, что модель дневника является ключевой в большинстве критических текстов этого времени, посвященных женской литературе. Критики отмечают, что  женские стихи фиксируют мгновения, зеркально отражают впечатления. Белинский в рецензии на книгу Е. Ростопчиной () предостерегает от того, чтобы женская поэзия перебиралась бы из будуара в кабинет; он замечает, что Ростопчина напрасно пытается заниматься рассуждениями, ибо ее стихотворения выиграли  бы "больше в поэзии, если  бы захотели оставаться поэтическими откровениями мира женственной души, мелодиями мистики женственного сердца"

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Заостренное суммарное описание «женского письма» в понимании, сформированном русской критикой XIX века, дал поэт и эссеист В. Ф. Ходасевич:

«Именно женщины особенно расположены к непосредственным излияниям из области личных переживаний, значительность которых именно они особенно склонны измерять степенью напряженности и правдивости; именно женщинам свойственно более полагаться на личный опыт, нежели на доводы, созданные теорией. Отсюда — почти неизбывный интимизм женского стихотворства, так  же как его формальный дилетантизм, нередко подчеркиваемый умышленно, не без капризного оттенка. Не отрицаю, во всем этом есть нечто подкупающее, ибо всякая непосредственность подкупает; есть и своеобразное очарование. Но и то и другое — порядка более человеческого, может быть — даже слишком человеческого, нежели художественного. Как человеческий документ "женская поэзия" содержательнее и ценнее, чем как собственно поэзия»

Если обратиться к жанровому и тематическому репертуару женских сочинений рубежа веков (см. ниже), то мы не обнаружим в нем четкой специфичности. В начале XIX века критики еще не связывают женскую поэзию с репертуаром устойчивых тем и мотивов, их внимание сосредоточено, скорее, на поведенческом и репутационном аспекте: насколько занятия литературой вообще дозволительны девицам и матерям семейств. Как отмечала Урсула Штолер, «женщины, претендовавшие на профессиональное участие в литературе, особенно противоречили ожиданиям мужчин-сентименталистов, которые видели их исключительно в роли дилетантов».

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ
РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Нам также близко определение женской литературы, которое дает Катриона Келли. С ее точки зрения, женская литература — та, которая отражает специфически женский опыт:

«Я  делаю акцент на женской репрезентации в сочинениях женщин, поскольку именно здесь проявляются наиболее серьезные проблемы и конфликты русского женского письма»

Если продолжить мысль Келли, то отсутствие ясной женской репрезентации в произведениях писательниц тоже вписывает их в категорию женской литературы, поскольку сокрытие гендера также указывает на проблемы и конфликты, с которыми пришлось столкнуться сочинительницам, — и здесь мы возвращаемся к «нейтральному» определению женской литературы как произведений, написанных женщинами, и останавливаемся на нем как на рабочем.

Статус писателя в первой трети XIX века и женское присутствие в литературе

Рубеж XVIII-XIX  веков был временем важных перемен в русской культуре, которые затронули и «женский мир». Если говорить о предшествовавшей дворянской культуре, то следует отметить, что еще в эпоху Петра закрепилось разделение на мужские и женские области. Об этом как об одной из характерных черт эпохи писал Ю. М. Лотман: «...женский мир сильно отличался от мужского, прежде всего тем, что он был выключен из сферы государственной службы. Женщины не служили, чинов не имели» . Историк Мишель Ламарш Маррезе следующим образом суммировала изменения роли женщины, происходившие на протяжении XVIII века:

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

«Судя по историческим документам, роль женщины-дворянки в жизни русского общества попеременно то возрастала, то уменьшалась и, достигнув вершины в XVIII столетии, пошла на убыль после царствования Екатерины Великой».

Так или иначе, области самореализации для мужчин и женщин были строго разделены и закреплены. Линн Абрамс в своей книге «Формирование европейс кой женщины новой эпохи. 1789– 1918» так определяет эти разделенные области (separate spheres): для женщины — домашнее пространство, для мужчины — общемировое (государственная служба, политика, культура).

Ограничение «женского мира» способствовало тому, что  женщины гораздо реже самостоятельно выступали в интеллектуальной сфере, в том числе и в  литературе. Хотя писательниц и переводчиц в XVIII веке в России насчитывается уже несколько десятков, никто из них, в отличие от современников-мужчин, не закрепился в литературном каноне. Под каноном, вслед за Дианой Грин, мы понимаем

«совокупность тех авторов и текстов, которые, согласно общепринятому мнению, являются ключевыми для понимания литературы и, соответственно, занимают центральное место в научных исследованиях, литературно-исторических обозрениях и образовательных программах»

Социолог литературы Джон Гиллори в ставшей классической работе «Культурный капитал: Проблема образования литературного канона» () обосновал понимание канона как инструмента социального контроля. Отсутствие в нем авторов, представляющих те или иные группы, в том числе и по гендерному признаку, не причина, а следствие такого контроля11. Непопаданию в канон способствовало отсутствие значительного символического капитала. В мужской литературной среде подобный капитал включал «не только богатство и статус, но и образование, наличие высоких покровителей, место жительства (столичный город или провинция), личные знакомства с критиками, редакторами, издателями»12 — иными словами, доступ «к  средствам литературного производства и потребления»13. И. Л. Савкина отмечала, что проблема женской литературы тесно связана именно с ее представленностью в каноне. Она определяет канон как корпус текстов:

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

«...считающихся особенно ценными и достойными сохранения в культурной памяти и передачи из поколения в поколение. Наряду с этим материальным каноном, как замечает Ренате фон Хайдербанд, существует канон критериев и толкований. И тот и другой канон претендуют на универсальность и если не на "вечность", то на долгую жизнь во времени. Литературный канон формируется прежде всего путем разного рода экспертных оценок со стороны профессиональных читателей (литературных критиков и литературоведов) и поддерживается той же критикой и традициями университетского и школьного образования»

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Если посмотреть с такой точки зрения на биографии русских поэтесс XVIII века, во многих из них обнаруживается характерная общая черта, особенность их социального статуса — родство с известными литераторами: Елизавета Долгорукова была сестрой Ивана Долгорукова, Елизавета Хераскова (ур. Неронова) — женой Михаила Хераскова, Александра Ржевская (ур. Каменская) — женой Алексея Ржевского и т. д. Таким образом, можно заключить, что именно семейные связи с признанными литераторами способствовали их приобщению к литературе, однако вместе с тем это был единственный символический капитал, которым они обладали. Вполне вероятно, что родство с именитыми писателями было главным фактором, определявшим возможности публикации. В России XVIII века женщины пользовались некоторой свободой: представительницы «российской элиты все  же составляли исключение , и не только с точки зрения диапазона их имущественных прав, но и в смысле широкого использования привилегий, дарованных им законом». Однако в контексте культурного производства они находились в тени своих патронов. Кроме того, следует учитывать, что

РЕКЛАМА – ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

«не было и литературной профессии — писатели находились на государственной службе либо пользовались поддержкой сановников-меценатов...»

Дворянки, занимавшиеся литературой, получали поддержку уже через «вторые руки» — через родственников-писателей. Потенциал женщины развивался там, где для этого имелись условия, то  есть в тех семьях, где осознавалась важность качественного образования.

В  русской женской поэзии XVIII  века отразились общие литературные процессы и тенденции: формирование, а затем и постепенный отход от нормативной поэтики и становление национальной поэтической традиции. Опираясь на содержание сборника «Предстательницы муз. Русские поэтессы XVIII  в.», составленного М. Ш.  Файнштейном (), в который вошли практически все известные опубликованные сочинения поэтесс XVIII века, можно выделить следующие тематические группы стихотворений, написанных женщинами.

Дидактические стихи, басни: Е. С.  Урусова «Полион, или Просветившийся Нелюдим»; П.  Свиньина «Пчела. Басня», «Любовь и дружба», «Невинная пастушка»; Н. И. Старова «Пчела и змей, или Добрый и вредный ум»; Е. К.  Нилова «Три басни из Флориана, посвященные моему супругу. Вольный перевод» («Баснь . Воспитание льва», «Баснь . Голубка и сорока», «Баснь . Зеркало правды»). 

Философская лирика: А. Л.  Магницкая «На  смерть жаворонка»; Е. В. Хераскова «Стансы» («Не должен человек в бедах отчаиваться...»), «Будь душа всегда спокойна...», «Чтоб избежать мученья...», «Молитва», «К  чему желаешь ты, о смертный, долгий век...», «Потоп», «Стансы» («Взирая на поля, на злачные луга...»); А. А.  Турчанинова «Достоинства смерти», «Глас смертного к Богу», «Уединение»; М. А. Поспелова «Гимн Всемогущества», «Молитва», «Непостоянство счастья»; М.  Обрютина «Преложение псалма»; Е. М.  Долгорукова «Стихи, писанные в жестокой и опасной болезни», «Элегия», «На  кончину любезной сестры графини А. М. Ефимовской», «Эпитафия».

Стихи, обращенные к детям, семье (что интересно, стихи эти составляют меньшинство): В. А.  Караулова «Разговор матери с маленьким ее сыном»; А. С. Жукова «Чувства матери»;

Пейзажная лирика: М. А.  Поспелова «Майское утро», «Весна»; Е. С. Урусова «Весна» и т. д. 

Любовная лирика: А. С.  Жукова «Супругу моему, с которым я в разлуке».

Тематика женских сочинений в целом отражает поэтический репертуар эпохи, интересное, но немногочисленное исключение составляют стихи, посвященные детям. Обращение поэтесс к этой тематике в лирическом, а не дидактическом ключе могло  бы мыслиться как естественное продолжение их материнских обязанностей, эти тексты могли  бы составить оригинальную группу, характерную именно для женщин-поэтесс. Однако, видимо, именно по причине отсутствия прецедентов в предшествующей традиции эта тематическая группа осталась немногочисленной.

Загрузка статьи...