Издательство, идущее по дну в поисках забытых авторов

Название talweg — это линия наибольшей глубины. В какой момент вы поняли, что хотите строить издательство именно вокруг идеи «движения по дну», а не вокруг трендов, учитывая ваш опыт работы в других издательствах?

Получив редакторское образование, я несколько лет работал в медиа и писал статьи на самые разные темы. В какой-то момент я окончательно устал от необходимости постоянно искать инфоповоды и переключаться с одного сюжета на другой, решил найти работу по специальности и сменил несколько проектов, пока в 2022 году не попал в Individuum, где до сих пор чувствую себя вполне гармонично.

В «Инди» мне ближе всего не журналистская линия, а более безумно-эзотерическая — книги Вернера Херцога, Моргана Мейса, Романа Михайлова, Аллы Горбуновой. С моей нелегкой руки в издательстве вышел «Сапсан» британца Джона Алека Бейкера — трактат о хождении по пустошам, о смерти, об одиночестве и о преображении, маскирующийся под записки бердвотчера, а также «Мальчики, вы звери» Оксаны Тимофеевой — философское эссе о животном в человеке, временами переходящее в мощную суггестивную прозу.

Со временем стало понятно, что некоторые замыслы я могу реализовать только самостоятельно — в рамках большого издательства они смотрелись бы чужеродно. Такие идеи накапливались и постепенно оформились в отдельный проект, который потребовал, чтобы его назвали и вывели в мир.

Сейчас мне прежде всего интересны тексты, которые пытаются уйти вглубь, к животным, птицам, ангелам и растениям, то есть к миру, существующему прежде любых идеологических и дисциплинарных структур. Можно называть это эскапизмом, но я бы вспомнил вопрос из эссе Толкина о волшебных сказках: «Почему следует презирать человека, который, попав в темницу, пытается во что бы то ни стало из нее выбраться, а если ему это не удастся, говорит и думает не о надзирателях и тюремных решетках, а о чем-то ином?»

В этом смысле talweg — эскапистское издательство, но я не вижу в этом ничего плохого.

Продолжая вопрос о других проектах: в чем внутреннее главное отличие собственного проекта от работы внутри системы?

Затевая talweg, я ориентировался, в частности, на опыт старших коллег из libra и Jaromir Hladik Press: в свое время для меня стало открытием, что издательство можно делать практически в одиночку. У меня нет сотрудников, кроме кота Бублика, который подрабатывает пиарщиком и порой проходится по клавиатуре. внося избыточную правку в тексты; из постоянных расходов — только аренда небольшого склада. Это позволяет работать в своем ритме и выпускать по книге раз в два-три месяца.

Разумеется, у такого DIY-подхода есть свои издержки и ограничения. Приходится быть одновременно редактором, менеджером, бухгалтером и логистом, брать на себя все финансовые риски. Проект существует без стороннего финансирования: стартовый бюджет ушел на первые тиражи, сейчас он постепенно пополняется за счет продаж, и вскоре я смогу отправить в печать еще две книги.

К счастью, порог входа здесь очень низкий. Издателем может стать почти любой — гораздо сложнее им оставаться. Я бы рад был сказать, что продажи неважны, а важна эстетическая и культурная ценность, но в реальности дальнейшая жизнь проекта напрямую от них зависит. С другой стороны, если не видеть в этом деле внутренней необходимости, то и заниматься им, конечно, не стоит.

Вы говорили, что свое издательство во многом затевалось ради первой книги. Что именно в «Естественной истории Селборна» стало точкой запуска, а не просто удачным выбором? Книга написана в XVIII веке, но читается почти современно. За счет чего, на ваш взгляд, эта книга не стареет?

«Селборн» — архетипическая книга о природе, ставшая образцом жанра. Довольно сложно объяснить современному человеку, почему стоит читать письма сельского священника, который почти три века назад писал о погоде, прилете ласточек и поведении ежей. Но у нас, кажется, это получилось — спасибо Алексею Конакову, который написал замечательное предисловие, Марии Славоросовой, которая отлично выполнила перевод, и Анаре Хайрушевой, которая сделала очаровательную обложку.

Гилберт Уайт — человек, который прежде всего наблюдает, а уже потом строит теории. В его книге нет претензий на универсальность, нет грандиозных обобщений, на которые часто были падки мыслители его эпохи. Это манифест локальности и пристального внимания к окружающему миру. Текст составлен из писем к друзьям-натуралистам, что и придает ему живую и слегка ироничную интонацию. Как не умилиться, к примеру, таким пассажам:

«Я слышал также от заслуживающей доверия особы, что некие дамы (надо сказать, со своеобразным вкусом) завели дружбу с жабой, которую откармливали личинками мясной мухи лето за летом, пока она не выросла до чудовищных размеров»

или

«Слухи, будто летучие мыши пробираются в дома через дымоходы и погрызают бекон, возможно, не лишены оснований».

Мир Уайта — своего рода идиллический Шир, отделенный от большого мира, не затронутый индустриализацией и прогрессом, подчиняющийся только ритмам природы и обычая. Для читателя он становится убежищем, в которое хочется возвращаться. Поэтому неудивительно, что в Англии книга Уайта переиздавалась больше 300 раз и с момента первого издания почти не выходила из печати.

Вирджиния Вулф пишет, что Уайт «теряет чувство собственного "я" и становится похож на птицу». Насколько вам близка идея исчезновения автора в наблюдении?

Очень близка. У французской мыслительницы Симоны Вейль есть идея растворения (décréation): личность для нее — препятствие, мешающее видеть мир таким, какой он есть.

Уайт последовательно выносит себя за скобки: убирает эмоции, теории и оценки, оставляя только наблюдение. Но при этом скромный и предупредительный характер Уайта проступает за строчками все отчетливее, потому что сосредоточен он не на себе, а на красоте и многообразии мира, которыми он хочет поделиться с читателем.

В «Сапсане» Джона Алека Бейкера это стремление доведено до крайности: автор снова и снова пытается выйти за пределы человеческого, превратиться в сокола, но язык, тело и сознание всякий раз возвращают его обратно. Именно это напряжение и делает текст таким завораживающим.

Собственная личность меня часто утомляет: она эгоистична, нетерпелива, постоянно сравнивает себя с другими и заполняет голову мыслительной кашей. Но обо всем этом забываешь, когда читаешь хорошую книгу, идешь под рюкзаком где-нибудь среди гор или высматриваешь мелькнувшую в листве птицу.

Переходим еще к одной изданной вами книге — «За бортом». Герой Льюиса — человек стабильности, который вдруг оказывается абсолютно беспомощным. Почему именно этот типаж сегодня резонирует с читателем? «За бортом» часто читают как притчу об одиночестве. А для вас это скорее книга о страхе, о гордости или о привычке к безопасности?

Это история о самом обычном человеке, который внезапно оказывается один на один со смертью. Мотив этот универсален и понятен каждому — примерно о том же писал Толстой в «Смерти Ивана Ильича». Как и у Толстого, здесь близость смерти постепенно стирает все социальные наслоения — классовые привилегии, заботу о мнении окружающих, — пока герой не остается совершенно один.

«За бортом» не предлагает ни морали, ни программы действий, а просто оставляет человека наедине с предельной ситуацией — и этим оказывается честнее и тревожнее многих более громких и амбициозных текстов.

История самой книги тоже показательна. Герберт Клайд Льюис написал ее в 28 лет, а умер в 41 год — в одиночестве, всеми забытый, как будто повторяя судьбу своего героя. Уже в нашем веке книгу открыли заново и перевели на десяток языков, от голландского, французского и испанского до арабского, турецкого и иврита. В книжном мире иногда такое случается: мой любимый пример — прекрасный роман «Стоунер» Джона Уильямса о незаметном университетском преподавателе.

Наверное, в таких возвращениях есть что-то симптоматичное: книги, рассказывающие о поражении, об уязвимости и одиночестве часто приходятся не ко времени, пока сама реальность их не догонит.

В издательском плане talweg — философия, поэзия, травелоги, тексты натуралистов. Как вы понимаете внутреннюю логику каталога?

На первый взгляд, между этими книгами ничего общего нет. Единственное, что их объединяет, — общий вайб. Эти произведения написаны в разные эпохи и разным языком, но все они сознательно смещают фокус внимания от больших нарративов и идентичностей к живому опыту присутствия в мире. Загадочную фразу в описании издательства — «книги о природе, путешествиях и внутренних течениях» — можно понимать именно так.

Как представителю выгоревшего поколения миллениалов, больше всего мне хотелось бы уйти в лес и наблюдать за кабанами и птицами под музыку группы «Жарок». А пока можно хотя бы издавать книги, которые выражают то же настроение.

talweg работает с забытыми и непереведенными текстами. Это попытка сопротивляться новизне ради новизны или поиск другого ритма чтения?

Конечно, в этом есть невеселая прагматическая составляющая: покупка прав на иностранные новинки сопряжена с многочисленными затруднениями, поэтому поисками забытых книг с антресолей заняты сейчас не только мелкие DIY-проекты, но и крупные импринты. Но есть и внутренняя логика: устав от постоянно сменяющих друг друга новостных трендов, хочется погрузиться в текст, который существует совершенно в другом ритме и режиме внимания. Время в культуре движется нелинейно, поэтому книги, написанные столетия назад, нередко оказываются живее и актуальнее, чем современные.

Еще один важный для меня момент — истории возвращения. В этом году я собираюсь издать «Сотницы» поэта, мистика и теолога XVII века Томаса Траэрна. Они не были опубликованы при жизни и впервые увидели свет лишь в конце XIX века, когда рукописи случайно обнаружили на лондонской книжной барахолке. Эти тексты читаются не как замшелый артефакт, а как живые размышления о детстве, радости и красоте мира, не отягощенные каноническим статусом.

В «Солнечной политике» Оксаны Тимофеевой солнце становится политической фигурой. Почему вам важно соединять природу и политику, а не держать их раздельно?

Оксана Тимофеева берет образ солнца и показывает, сколько в нем всего намешано: поиски утопии, теология, энергия, насилие, власть, страх разрушения. После этого становится трудно продолжать говорить о природе как о чем-то отдельном и безопасном и о политике как о чем-то, что касается только человеческих отношений.

Но вместе с тем книга говорит о другом: о солидарности с природой и солнцем, о том, что мир может быть не просто объектом эксплуатации, а партнером, «солнечным товарищем». Это помогает увидеть природу не как ресурс, а как равноправного участника диалога.

Кажется, что talweg издает тексты, которые замедляют. Это сознательная стратегия против ускоренного мира?

Конечно. Возможно, для меня это еще и форма терапии от самодиагностированного СДВГ.

Что для вас важнее в книге — чтобы она утешала или чтобы тревожила? Почему?

Для меня важно, чтобы книга позволяла заочно пройти через опыт, который обычно нам недоступен — причем часто не из-за своей экзотичности, а именно из-за своей обыденности, которая стирает его из нашего восприятия. Поэтому мне важно издать на русском, к примеру, стихи Уильяма Карлоса Уильямса, который превратил в поэзию записку на холодильнике, или Томаса Траэрна, для которого «пылинки в солнечном свете — это россыпи золота».

Какой вопрос вы сами задаете каждой книге перед тем, как взять ее в каталог?

Можно сформулировать этот вопрос так: помогает эта книга увидеть мир яснее или лишь добавляет еще один слой шума между мной и реальностью?