В 1960 году Элла Фицджеральд находилась на пике своей карьеры и считалась одной из лучших в мире джазовых певиц. Опытная исполнительница по любым меркам, она выступала с концертами 45 недель в году. В субботу 13 февраля 1960 года Леди Элла вышла на сцену Дойчландхалле в Берлине перед двенадцатью тысячами поклонников. После того как она исполнила по памяти несколько шлягеров, вроде Misty («Уплываю»), The Lady Is a Tramp («Леди — бродяга») и Summertime («Лето»), оркестр заиграл зонг «Мэкки-Нож» — композицию, которую пятью годами ранее вместе с Эллой пел Луи Армстронг. Даже если многие не видели шоу «Трехгрошовая опера», откуда был взят этот зонг, сам шлягер публика знала хорошо — годом ранее он стал хитом номер один у Бобби Дарина, — поэтому, едва услышав «У акулы зубы — клинья», зал восторженно зааплодировал.
Музыка, терапия и Элла Фицджеральд: что происходит с мозгом, когда мы слышим звук
Хотя в тот день в Берлине на карту было поставлено гораздо меньше, чем в ситуации над Гудзоном, Элла проявила такое же присутствие духа и мастерство, как Салли: расставила приоритеты и сохранила самообладание.
А дальше началась фантастика.
После третьего куплета, на второй минуте исполнения, Элла вдруг забывает слова. Не теряя ритма и самообладания, она продолжает петь: «Что же дальше? Тут припев есть, только слов не знаю я...» — и импровизирует в том же духе, периодически вставляя вовремя всплывшее в памяти слово. Дойдя до очередного куплета, Элла, все еще в замешательстве, но импровизируя, рассказывает историю песни, ссылаясь на версии Армстронга и Дарина, прогремевших с этой песней до нее («Было дело, пел про Мэкки Бобби Дарин, Армстронг пел»), а потом самокритично признается: «А у Эллы плохо дело — режу Мэкки без ножа». Оркестр продолжает играть, начинается новый куплет, на полтона выше. И Элла, два куплета сочинявшая слова на ходу, ни разу не нарушив рифмы, переходит к скэту — вокализу в подражание Луи Армстронгу. Зал взрывается.
В истории живых концертных выступлений эта импровизация остается одним из самых невероятных и завораживающих проявлений высочайшего мастерства. А что такое мастерство, если не способность справляться с неожиданностями так, будто все идет как и было задумано? Способность из оплошности сделать шедевр, который не появился бы, если бы не эта оплошность.
Такой уровень мастерства требует прочной памяти на инструменты своего ремесла, наработанной за тысячи часов практики, заучивания процедур, фактов и приемов, пока искусство или ремесло не будет доведено до автоматизма — такого состояния, которое некоторые называют состоянием потока.
Аналогичное мастерство, только совсем в другой области, мы наблюдали у пилота Чесли Салленбергера по прозвищу Салли, в 2009 году благополучно посадившего на воду самолет рейса 1549 «Американских авиалиний» после того, как над Нью-Йорком заглохли оба двигателя. Салленбергер рассказывал потом, что в тот момент происходило у него в голове, и его слова с равным успехом можно отнести к экстраординарному выступлению Эллы Фицджеральд: «Поскольку я хорошо изучил свое ремесло <...> я знал свою работу досконально и мог четко расставить приоритеты, поэтому выбрал самое первостепенное. И тогда мне хватило выдержки не обращать внимания на все, что я не успевал сделать, считая это лишь отвлекающими факторами, идущими во вред делу».
Чтобы посадить аварийный самолет, требовались не столько продуманные действия, сколько подготовка и инстинкт, иными словами, автопилот — то самое состояние потока. Без памяти никакого потока не было бы. Но память — это не «все или ничего». Воспоминания приходят разрозненными обрывками, в них есть провалы и дыры, память буксует и подводит. Из этих разрозненных обрывков наше левое полушарие собирает связную картину, заполняя пробелы правдоподобными умозаключениями.
Первостепенной задачей для Эллы было не сорвать выступление, поэтому все несущественное, не относящееся к этой задаче, она отбросила. Воспроизвести точный текст оказалось не так важно, как продолжать свинговать под знакомые публике мелодию и ритм.
Слушая эту волшебную запись, мы понимаем, что какая-то опора у Эллы все-таки оставалась: «Мэкки-Нож» не полностью вылетел у нее из головы. Она совершенно отчетливо помнила мелодию и ритм. Забыв текст, она все равно продолжает играть с битом, как делала до того, используя ритмическую технику свинга, при которой одна фраза перетекает в другую в ритме «длинная — короткая», «длинная — короткая». Даже не воспроизводя точный текст, Элла создает грув.
Следующей строкой должно быть There’s a tugboat down by the river, don’t you know? Заметили, что делает Элла? У нее вертится на языке последнее слово строчки — know. А еще пробивается или интуитивно восстанавливается внутренняя рифма фразы, написанной Марком Блицштайном, с удлиненным «о» в don’t, когда Элла тянет I don’t know («Не знаю я»). Элла импровизирует до последней самоуничижительной строчки, которую она заканчивает названием песни, как и предыдущий куплет ее импровизации. Потом перескакивает к тому, что помнит из завершающего куплета, в котором перечисляются персонажи из пьесы — Дженни Дайвер, Сьюки Тодри и Люси Браун (Луи Армстронг добавил еще Лотте Ленью — оммаж исполнительнице одной из ведущих ролей в немецкой и американской постановках пьесы, жене композитора Курта Вайля).
Потрясающая импровизация Эллы Фицджеральд удостоилась «Грэмми» и вызвала такой восторг, что Фрэнк Синатра, исполняя в 1984 году «Балладу о Мэкки-Ноже» с биг-бэндом Куинси Джонса, включил в свою версию некоторые слова Эллы, повторил строчку про Дарина и Армстронга, исполнявших эту песню до него, и добавил к ним имя Эллы. Сама она тоже повторила некоторые элементы этой импровизации во время следующего концерта в Берлине в 1962 году.
Как поется в последнем, редко исполняемом куплете «Мэкки-Ножа»:
There are some who are in darkness,
and the others are in light
And you see the ones in brightness.
Those in darkness drop from sight.
Элла была ярчайшей звездой, и то, как она обыграла некстати случившийся провал в памяти, останется в истории американской музыки величайшим монументом в честь способности человека помнить и забывать. Правда в том, что память и забвение неотделимы друг от друга.
Нейробиологи многое выясняют о памяти, изучая забывание. Чтобы что-то забыть, нужно сначала запомнить, а это совсем не то же самое, что не знать изначально. Но даже когда нам кажется, будто мы что-то знаем, память может нас подвести, причем вариантов ее отказа два. Во-первых, данные могут затеряться в хранилище памяти — порой временно, а порой и навсегда. Во-вторых, когда мы все-таки отыскиваем и извлекаем воспоминание, оно может оказаться причудливо искаженным, но мы об этом не подозреваем.
В действительности ложные воспоминания возникают у нас ежедневно и их очень много. Мы этого просто не осознаем, поскольку их не так уж часто оспаривают. Самые высокие ставки, конечно, в зале суда: не все свидетели надежны, но определить, какие надежны, а какие нет, довольно трудно. Вот почему, как правило, требуются три свидетеля, однако обвинению часто приходится строить дело на показаниях одного. И даже при наличии нескольких свидетелей у каждого из них могут быть ложные воспоминания.
Так, например, большинство американцев будто бы отчетливо помнят, как видели в прямом эфире первый самолет, врезающийся в здание башен-близнецов 11 сентября 2001 года. На самом же деле этих кадров поначалу не было ни у одного СМИ, они появились только на следующий день. Мозгу не особенно важно, как он получает информацию, важнее истолковать ее наиболее полезным образом. Поэтому мозг большинства американцев перетасовал события и сконструировал исторически верную, но не соответствующую реальному личному опыту картину. Миллионы людей готовы с пеной у рта доказывать, что собственными глазами видели первый удар по башням 11 сентября. Это коллективное заблуждение.