Издательство: «Текст»
Гессе, Грасс и Памук рисуют: как и почему Нобелевские лауреаты брались за кисть
Не секрет, что разные искусства могут быть связаны друг с другом: литература и музыка, музыка и живопись, театр и архитектура. Обнаруживать эти связи — интересная задача для читателя и зрителя, тот самый игровой элемент в искусстве, который в том числе делает его интересным. Но иногда мы можем посмотреть на эту связь пристально потому, что нам ее показали, и подумать, как она была устроена и зачем была нужна тем, кто ее искал и находил. В этом материале для наглядности мы собрали три книги трех нобелевских лауреатов по литературе, которые неравнодушны к изобразительному искусству, и пытаемся понять, почему и зачем оно было нужно каждому из них в случае этих книг.
Справляться с трудностями
Герман Гессе, «Магия красок. Акварели из Тессина, заметки и стихи»
Перевод: Мария Зоркая
Интересно, что к моменту начала Первой мировой Гессе уже был известным писателем, играл большую роль в литературной жизни Европы. Однако самые популярные его книги — «Демиан», «Сиддхартха», «Степной волк» и, конечно, «Игра в бисер» — были созданы уже после нее, когда он был совсем немолодым человеком. Писатель, выросший в религиозной семье, а затем, как и многие его современники по всему континенту, увлекавшийся религиозными практиками (что совсем неудивительно на фоне стремительного технического прогресса и «открытия» европейской культурой культур Азии и Африки), переживал «европейскую бойню» как личное событие, пусть и заслужил среди современников репутацию человека, сторонящегося самых острых вопросов сегодняшнего дня.
Например, именно тогда он обратился к психоаналитику — сегодня мы могли бы в логике психотерапевтического поворота предположить, что его сознание не могло справиться с разрушающейся реальностью и потому он решил поработать именно с бессознательным. Именно психоаналитик посоветовал Гессе рисовать в надежде, что это поможет ему справиться с его состоянием. Благодаря тому, что писатель последовал этому совету, сохранилось несколько тысяч его рисунков, которые создавались одновременно с его романами.
«Магия красок» — это сборничек, где стихи и заметки Гессе чередуются с избранными акварелями:
Свет и тьма, тепло и холод
В красках явят свой порядок,
Мир, тревожен и расколот,
Вспыхнет светом новых радуг.
Заглавное стихотворение заканчивается словами «солнца славим совершенство». Очевидно, что в этих текстах чувствуется тоска по миру до того момента, когда он был «расколот», — по тому времени, когда он вновь соединится и все наладится. Его пейзажи солнечные, яркие (но безлюдные), натюрморты и интерьеры оставляют впечатление счастья и размеренности, хотя композиции динамичные, неуравновешенные.
По стилю они близки к модернизму двадцатых — тридцатых годов, постсезанновской выделки, с влиянием экспрессионистов вроде Пауля Клее. Гессе приятельствовал с художником Луи Муалье, близким к кругу экспрессионистов — Марку, Кандинскому и Макке, которого любил Гессе. Предполагается, что Муалье стал прототипом художника из романа «Последнее лето Клингзора». «Магия красок» раскрывает Гессе для поклонников его текстов с другой стороны — здесь есть что-то очень человечное, очень простое, уравновешивающее сложную метафизику.
Там, где слова бессильны
Гюнтер Грасс, «Глупый август»
Издательство: «Альпина Проза»
Перевод: Александр Филиппов-Чехов
В 2006 году Гюнтер Грасс выпускает автобиографический роман «Луковица памяти», который вызывает страшный скандал. О службе Грасса в германской армии было известно, но впервые во всеуслышание он рассказал, что часть службы проходила в войсках СС. Для германского общества это было шоком: все-таки служба в вермахте и служба в СС воспринимались очень по-разному (СС — максимально негативно).
Для очень многих это стало поводом для обвинений писателя в лицемерии: как этот факт мог скрывать последовательный критик нацизма, участник «Группы 47», один из символов послевоенной литературы, казалось бы проделавшей огромную работу, чтобы преодолеть мрачное наследие Гитлера? Для большой части читателей это было сродни предательству — риторика в прессе была соответствующей, безжалостной.
Грасс попытался оправдать свой поступок: утверждал, что не скрывал этого, например, в частных разговорах, говорил, что не сделал ни одного выстрела, подтверждал, что остается последовательным критиком нацизма и тех, кто избегал ответственности за преступления. Но тень была брошена — и Грасс оставался с нею до конца жизни.
«Глупый август» — удивительная книга, реакция на эти события. Грасс, чью прозу отличает стремление к продуманному, взвешенному высказыванию, максимально последовательному, как будто не смог, или не решился, или не захотел его формулировать в связи с этим сюжетом. Мы не знаем причины: считал он себя виноватым, было это для него слишком болезненно или он не мог разобраться в своих мыслях и чувствах по этому поводу.
Ясно одно: книга представляет собой сгусток разрозненных эмоций, впечатлений и откликов — даже не мозаичный (мозаика предполагает логику), скорее коллажный или калейдоскопический. Это стихи и рисунки, созданные быстро и так, будто они были нужны там, где привычных автору средств и приемов не хватает.
В стихах мелькают газеты, мысли о том, как живет писатель в обществе, его жена, как ему пришлось тяжело, когда на него нападали со всех сторон, размышления о природе и культуре — на фоне мертвых рыб и выпотрошенных кроликов, узловатых стволов деревьев и разрезанных луковиц (напомню, книга, с которой все началось, — «Луковица памяти»).
Грасс профессионально изучал искусство, скульптуру и живопись, учась в Дюссельдорфе и Берлине, — его рисунки очень выразительны и профессиональны, но намеренно небрежны. На их репродукциях мы видим текст прямо рядом с ними — видно, что они создавались совместно, когда карандаш переходит от букв к линии и обратно. Ему не нужно было делать их совершенными — он пытался поговорить с читателями через них там, где нашел границу, за которой не работали обычные его слова, предъявить уязвимость в тот момент, когда уже почти забыл, что это такое.
Эти тексты и картинки производят сложное, противоречивое впечатление, но иначе и невозможно:
«Пересчитывал моих врагов и уснул за подсчетом. Проснувшись, принялся за подсчет и друзей, среди них много мертвых, из них каждого посчитал за двоих.
Часть творческой кухни
Орхан Памук, «Далекие горы и воспоминания»
Издательство: «КоЛибри»
Перевод: Михаил Шаров
Памуку присудили Нобелевскую премию по литературе как автору, «который в поисках меланхоличной души родного города нашел новые символы для столкновения и переплетения культур».
Довольно много написано о том, как Памук работает с историей и памятью — и в фикшене, где он показывает, казалось бы, все свои возможности, с выверенными деталями и многослойностью (абсолют здесь «Музей невинности», где главный герой почти фетишистски или буквально создает экспозицию своей любви), и в нон-фикшене (образец здесь «Стамбул. Город воспоминаний», где личное восприятие города перемежается с его многогранной историей, ее ключевыми, по мнению автора, моментами и топографией реального Стамбула).
Однако нужно признать, что, если речь идет не о профессиональных историках, эту часть его работы читатель принимает скорее на веру. А вот когда мы слышим похвалу образности текстов Памука, его умению видеть и увидеть, она не требует научного редактора — каждый из нас может почувствовать это сам.
Загружаем