Как читателю мне стало трудно, пожалуй, с 19-й главы. До этого удавалось проследить более или менее линейный сюжет, а в этой главе и далее все начало двоиться, троиться, умножаться до бесконечности, словно кто-то быстро крутил калейдоскоп. И хотя с самых первых страниц в романе немало подсказок, намеков на грядущие события, сложившаяся до этого картинка рассыпалась — вернее, стало понятно, что у нее есть много слоев, которые я не замечала.
Между сказкой, мифом и кошмаром: Анна Ямпольская — о романе «Игуана»


Я пыталась найти для себя какую-то опорную точку в романе, но в итоге отказалась от однозначной интерпретации. Думаю, это то, чего и добивалась Ортезе. Работая над переводом, я много читала о ее творчестве и об этом романе. Кстати, даже простой поиск в интернете выдает массу ссылок на разного рода тексты и видео — это говорит о том, что роман Ортезе привлекает обостренное внимание, притягивает читателей, сама книга как будто наделена магической силой.
Что касается филологов, в последнее время они чаще прочитывают роман в рамках экологической, феминистической или постколониальной парадигмы. Разумеется, подобные прочтения имеют право на существование, но, на мой взгляд, ограничиваться ими — непростительное упрощение.
Текст действительно сопротивляется привычному чтению, но так и было задумано. Лучше всего об этом сказала сама Ортезе: «...Не спрашивай, зачем в конце нашей истории все смешалось — лужайка и лес, столовая и колодец, буря и ясное небо, быстро плывущие апрельские облачка и ноябрьская угрюмость, — не ищи этому объяснений, воспринимай все как единственно верный путь, которым душа проходит среди того, что до сего дня выдавало себя за нее саму и что с великим страхом и трепетом пыталось ей подражать».
Самым сложным в переводе было сохранить текучее многоголосие текста. Действительно, порой он напоминает сказку, порой — старые приключенческие романы, к тому же на протяжении всей книги автор ведет прямой диалог с читателем — мы от такого давно отвыкли. Герои постоянно претерпевают метаморфозы, при этом меняется их язык: достаточно сравнить беседы графа и маркиза о литературе и то, как они разговаривают и о чем думают в сцене, которая разворачивается в подземном жилище Игуаны.
Признаться, я получила особое удовольствие от работы с языком. Мне кажется, что у Ортезе языковая форма не просто оболочка для размышлений, описаний событий или декораций, в которых они разворачиваются; язык обладает собственной силой, лепит образы героев, определяет их поступки.
Каких-то слов или конструкций, которые невозможно было бы перевести точно и приходилось бы жертвовать смыслом ради эффекта, я не помню. При этом мне было важно сохранить некоторую «чуждость» текста, но это ни в коем случае не попытка форенизации, скорее отход от шаблона. И в любом случае я опиралась на стилистическое многообразие русской и переводной литературы прошлого.
Для меня было важно не навязывать русскому читателю своей, однозначной интерпретации образа Игуаны — переводчики всегда сталкиваются с подобным искушением. Труднее всего было представлять Игуану воплощением зла — в романе она играет и эту роль. В таких случаях «помогали» сцены, где проявляется ее звериное начало.
Вообще, на протяжении всего романа я постоянно определяла для себя, где Игуана больше человек, а где — зверь. Это влияло и на выбор слов: например, в одном случае следовало написать, что у нее «руки», а в другом — «лапы».
Ортезе действительно создала удивительную героиню. Впервые я прочитала роман довольно давно, и с тех пор он меня не отпускал: подробности я, разумеется, не помнила, но образ Игуаны врезался в память. Думаю, русского читателя он прежде всего отсылает к миру сказок — достаточно вспомнить Хозяйку Медной горы Бажова или ту же Царевну-лягушку.
Сравнение Ортезе с Кальвино кажется мне довольно поверхностным. Для меня Кальвино — очень рациональный и, как говорят итальянцы, «солнечный» автор, особенно в трилогии «Наши предки». Среди соотечественников уместнее поставить Ортезе в один ряд с очень разными писателями, которых литературоведы для удобства собрали под этикеткой «магический реализм»: Массимо Бонтемпелли, Альберто Савинио, Антонио Дельфини, Дино Буццати, Томмазо Ландольфи.
В целом же важно рассматривать творчество Ортезе в широком европейском контексте, прежде всего — ее связь с Испанией, литературу и культуру которой она очень любила. Даже по происхождению писательница связана с этой страной: ее отец был сицилийцем, но выходцем из Каталонии, а фамилия Ортезе — итальянизированный вариант испанской фамилии Ортес (Ортис).
Кстати, камертон всего романа — стихотворение испанца Хорхе Манрике, которое я привожу в блестящем переводе Наталии Ванханен.
Я никогда не бываю окончательно довольна своими переводами, всегда хочется что-то поправить. Поэтому назову не собственные находки, а отрывки, которые мне особенно нравятся у Ортезе. Она изумительно описывает пейзаж, особенно море. У нее тонкое чувство цвета, а кроме того, она воспринимает все вокруг как живое — море, камни, дом и так далее.
Такое описание есть, например, во второй главе, когда Даддо впервые видит загадочный остров в форме рогалика, и в 17-й главе, где небо и море наполнены предчувствием скорого конца.
В работах о романе встречается и политическое прочтение: «Игуану» трактуют как антиколониальный роман или как критику буржуазного общества. Безусловно, миланская буржуазия и особенно американские предприниматели показаны карикатурно. В романе упоминаются и профсоюзы — на них возлагает надежды служанка Игуана, добиваясь повышения зарплаты.
В этом контексте можно говорить о призыве защитить страдающих и угнетенных, но, как мне кажется, он имеет не столько политический, сколько религиозный характер. Не стоит забывать, что один из главных мотивов книги — христологический: главный герой добровольно приносит себя в жертву ради спасения других, причем знает, что это должно произойти, с самого начала книги.
